32. Апофеоз любви

Лика

В какой-то момент его отрывают от меня. Он извиняется глазами и уходит, поддавшись напору пьяной толпы. Куда-то на улицу. Я даже не пыталась понять, зачем они все туда ринулись.

В голове у меня ясно, чувства обострены. Ноздри, наверное, трепещут. Я вся — пружина, готовая выстрелить. Осталось лишь дождаться нужного часа, а поэтому время превращается в кисель. Нет, не тянется резиново, а просто болтается, отщёлкивая секунды и минуты.

В таком созерцательном состоянии меня и застаёт Зефирка, что плюхается на стул рядом.

— Ну что, выпьем, подруга? — улыбается она развязно. Кажется, пьяна. Чуть-чуть перебрала. А внутри меня — бдзынь! — обрывается струна. Кажется, пружина выстрелила вхолостую. Она что, пришла разборки устраивать? Сейчас расскажет мне, какая я дрянь и охмуряю её парня? И чтобы катилась отсюда куда подальше?

— Ну, рискни, — отвечаю небрежно и уверенно. Даже немного надменно. Ничего из перечисленного я не ощущаю. Наоборот: внутри всё подбешивает и подскакивает. Сердце рисует такие пируэты, что кардиолог бы удавился.

Зефирка щедро плещет в стаканы виски и делает большой глоток. Я всё так же пригубливаю и не спешу пить. Не надо мне и даром ваше опьянение. Достаточно, что все уже упились до положения риз практически. Вместе с Одинцовым. Но этот объект для меня лишь бы живой был и дееспособный, на остальное — плевать. Пусть страдает потом похмельем и амнезией.

— Что, трусишь? — подмигивает мне эта дрянь. — Думаешь, я сейчас начну мозги тебе вправлять и наезжать?

Я так и думаю, но смотрю на неё как на таракана раздавленного. Пусть поагонирует на моих глазах. Видали мы таких скромниц хрупких и нежно воздушных. Правда, меня начинают терзать смутные сомнения, что она именно такая. Внутренний голос едко шепчет, что это для мужиков она — трепетная лань и умирающая лебедь. А на самом деле — акула с зубами в три ряда.

— А я то и собираюсь делать! — заявляет она и дышит на меня чистым алкоголем. Зачем я вдыхала? От её духа у меня начинает в голове мутиться, будто это не Зефирка только что дрябнула чистый виски, а я. — Хочу в чувство тебя привести и встряхнуть как следует! Ты почто моего брата обижаешь?

Я оторопела. Это как войти посреди киносеанса. Все ржут, а ты не понимаешь, в чём дело. Не видел ты комической сцены, пропустил. Вот и сейчас. Умом понимаю: я чего-то не увидела. Зато Зефирка в курсе. И я сейчас выбью из её пьяной башки всю подноготную!

— Какого брата? — спрашиваю мягко и коварно. Сейчас важно резких движений не делать, чтобы не спугнуть жертву.

— Сашку, конечно, — улыбается она глупо и пьяно хихикает.

Внутри меня разливается жар. Это что получается?.. Нет же у Одинцова никакой сестры — я-то уж точно знаю. К тому же… он спит со своей сестрой?.. Вот на этом месте моя башка совершает головокружительный прыжок. Стоять! Это она пьяная, а я трезвая! Бред несёт она, а я обязана фильтровать её откровения.

— Он мне двоюродный, — уточняет Зефирка. — Лучший парень на земле, между прочим. В любой беде поможет, плечо подставит, своих не бросит. Мы не пара, понимаешь? Он мне помогал женишка отвадить ненужного. Мне вообще твой брат нравится.

Она хлопает ресницами, корчит рожицы, показывает белые зубки в улыбке. А я пытаюсь поймать отъехавшую крышу. Это что получается: Одинцов всех дурачил? А я от ревности захлёбывалась? Волосья собиралась Зефиркины посчитать? А если бы я не выдержала и устроила грязную сцену? Как бы я выглядела?

Как настоящая дура. Это правильный ответ.

— Он же на тебя стойку делает, как хорошая охотничья собака. Я сразу заметила. Ты ему нравишься очень. У вас что-то было, да?

Ну вот ещё. Буду я всяким Зефиркам рассказывать о потере девственности десять лет назад. Тем более, что Одинцов ничего не помнит. Обойдётся без откровений с моей стороны.

— Ты бы его поздравила с днём рождения, Лик, а? А то совсем заработался. На баб не смотрит. Злится. Он у нас особенный, — снова хихикает, — у него с бабами всё сложно.

В каком смысле сложно? Нет, её слова меня не пугают. Десять лет назад у него всё хорошо было, так что вряд ли что-то изменилось. Или?..

— Знаешь, что, — открываю я наконец рот. — Шла бы ты… Георга охмурять! Он, кажется, не против. Но моё дело предупредить: на большее, чем секс без обязательств, не рассчитывай.

— Да-а-а? — мычит Зефирка, прикрывая глаза. — Короче, махнулись братьями? А там видно будет. Обязательства, не обязательства…

— Иди, иди, — спроваживаю я Женьку и медленно выдыхаю воздух. В груди пожар — дышать нечем. Кажется, я волнуюсь.

Потихоньку сбегаю в свою комнату. Приближается час икс. Уже темно на улице. И какое-то спокойствие мешается с мандражом. Я принимаю душ. Натягиваю сексуальное бельё. Расчёсываю волосы до тех пор, пока они не начинают потрескивать. Всё, долой джинсы и рубашку в клеточку. У меня есть сарафанчик — лёгкий, струящийся шифон. Простенький, но по фигуре. Что надо подчёркивает, что не надо — сглаживает. И туфли на высоком каблуке надеваю. Любуюсь собой в зеркале. Полностью не видно, но мне достаточно и того, что я вижу: глаза блестят, румянец во всю щёку играет. Я великолепна и плюну в лицо любому, кто посмеет спорить!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Одинцов

Она сбежала, пока эти идиоты разыгрывали специально подготовленный для меня монтаж. Лика в нём не участвовала. Наверное, не удостоилась чести. И пока меня не было, она испарилась.

Не знаю, что я чувствовал. Разочарование — да. Но бешенство — три раза да. Я обыскал каждый угол — нет её. Осталось лишь как ревнивому козлу заглянуть в каждую комнату. Но я в таком состоянии был, что пошёл бы, ей-богу.

— Ищешь королеву своих грёз? — кажется, Немолякиной больше наливать нельзя. Покачивает её знатно. Куда Георг смотрит? Или специально подпаивает? Ей же три капли достаточно. Или вообще можно не наливать — собственной дури сверх меры. — А я знаю, где она!

Я молчу. Если сейчас выкажу свой интерес, не отвяжусь. Или потом выклюет весь мозг.

— У себя она, Отелло! — хихикает сестра. — Готовится к жаркой встрече.

Интересно, с кем? Крышку на моей кастрюле уже рвёт под паром. Сейчас вылетит со звоном.

— Ты бы больше не пила, Жень. А то потом плохо будет наутро.

— Ты невыносим, — вздыхает сестра. — Да нормально мне, поверь. Весело! Не то что некоторым!

Она удаляется, а я даже не провожаю её взглядом. Не до того мне сейчас абсолютно. Я крадусь к комнате Егоровой. Дожился.

Я хотел постучать, честно. Но дверь у неё была приоткрыта, и я решил заглянуть. То, что я увидел, дара речи лишило. Хорошо, что говорить не нужно.

Это какое-то таинство, когда женщина надевает красивое бельё. Неспешные движения, коварство пальцев, что разглаживают кружево…

Я стоял, замерев. Не в силах оторвать взгляд. Прошёл испытание от начала до конца. Флюгер пел песню ветра, указывая верное направление. Он готовился выдержать шквал, неистовство непогоды со стойкостью закалённой стали, испытанной в схватках со стихией.

Где-то там звучали голоса. Я рисковал быть пойманным на горячем, но плевал на всё с высокой колокольни. С места меня даже апокалипсис вряд ли сдвинул бы.

Она приготовилась. К свиданию? Красивое бельё, причёска, сарафанчик. Туфли на высоком каблуке. Духи. Села и приготовилась ждать. Поглядывала на часы. Я ломал голову, куда спрятаться, чтобы наблюдать. Не пропустить. И открутить голову любому, кто посмеет на неё посягнуть.

А потом меня осенило: может, всё это ради меня? Нет, я, конечно, самонадеянный осёл, но вдруг? И вообще: моя комната — лучший наблюдательный пункт. Весь коридор просматривается, как на ладони. Успею её поймать, куда бы она не намылилась.

И я сбегаю в собственную комнату, занимаю наблюдательный пункт у двери. Стою как чёртов шпион, мониторю коридор. Надо было и здесь камер натыкать, не пришлось бы глаза ломать и нервы портить.

Народ постепенно подтягивался. Хлопали двери. Кто-то целовался. Весёлая вальпургиева ночка предстоит. А я ждал. Лика не шла. Неужели мимо?.. А может, плюнуть и самому к ней?.. Меня сдерживало лишь то, что в комнате она не одна. Анька. Подруга её. Кстати, вернулась.

А потом… Я глазам не поверил. Она вытолкала мою Егорову в коридор. Вот же сводница! Они о чём-то припирались у двери, но отсюда ничего не слышно. Дорого бы я отдал сейчас за эльфийские уши!

Анька волоком потянула Лику по коридору. Я замер. Ноги к полу приросли.

— Сейчас или никогда! — прошипела подруга. — Помни про восемьдесят дней! Давай! — и подтолкнула Лику к моей двери.

Горечь обожгла губы. Ничего не изменилось. Ужас десятилетней давности догнал меня. Снова пари? Что ж, наверное, всё правильно. Но кто я такой, чтобы отказаться от Егоровой сейчас? Сейчас, когда все мои чувства обострены до кинжальной остроты?

Я кинулся к окну. Больно ударился ногой обо что-то в темноте. С трудом удержался от мата. Слёзы брызнули из глаз. Ничего, я потерплю. Плевать. Я смотрел в окно и каждым нервом слышал, как отворяется моя дверь. Запах духов всколыхнул воздух.

Я бы слышал шаги. Но их не было. И тогда я медленно повернулся. Лика стояла в проёме. Темно. Лишь фигура смутно виднеется от полоски света, что заглядывает в комнату из коридора.

— Ты мой подарок? — спросил негромко, старательно ворочая языком, как пьяный.

Она не шевельнулась. И тогда я сам подошёл к ней и закрыл дверь на замок.

— Значит, подарок, — прошептал в лицо, скрытое темнотой.

На секунду стало страшно. Вдруг это не она? Руками прикоснулся к волосам. Пальцами провёл по скулам и губам. Лика. Её я узнаю из тысячи женщин. И запах. Её запах — немного горький и низкий, как звуки саксофона, пьянящий и чуть-чуть развратный. Возбуждающий до мушек в глазах.

Она дёрнулась и попыталась уклониться. Сбежать? Ну уж нет! Не для того я так долго ждал! Мои губы прикоснулись к её. И всё. Взрыв. Сумасшествие. Неистовство. Бешеный круговорот, омут, что полностью лишает мыслей, оставляя лишь инстинкты.

Я гладил её и прижимал к себе. Пьянел и пил её податливость, как коллекционное вино.

— Моя! — шелестел платьем, добираясь до кружевного белья. Как хорошо, что я рассмотрел его раньше. Сейчас, в темноте, воображение живо дорисовывало то, чего я не мог видеть глазами.

Её руки сдирали с меня рубашку и футболку, пальцы чертили зигзаги по коже, обрисовывая мускулы. Меня трясло, словно через тело пропустили высоковольтный разряд.

Я избавлял её от одежды постепенно. Жалил поцелуями, высекая искры и стоны. Горячая. Желанная. Самая лучшая. Исключительная. Мой индпошив.

Мы повалились на кровать, на прохладное покрывало. Сплетались руками, ногами, губами и никак не могли остановиться. Безумие. Тягучее, как патока или мёд. Это было прекрасно.

Я дарил ей любовь. Распахнулся настежь. Упивался её чувственным наслаждением и хотел давать, дарить, опустошаться без остатка. Лишь бы она была счастлива. Я бы отдал ей всё, сердце бы вынул из груди, если б она захотела…

— Будь моим, — попросила она робко, обессиленная, обласканная, любимая. И я не посмел ей отказать. Слился с нею. Любил телом до тех пор, пока экстаз не порвал нас в клочья, до криков, до стонов, до закушенных в обоюдной страсти губ.

— Моя, — припечатал я её дрожь бедром. Собственнически закинул ногу и прижал к себе. Устроил на своём плече Ликину голову. Слушал дыхание. Пил её запах и отрубился. Наглухо. Будто провалился в бездну.