55. Белые атакуют внезапно, чёрные защищаются, как могут

Одинцов

Моя Лика выплывает, как королева. Шикарная — дух захватывает. Я открываю ей дверцу машины и тянусь невольно, как очарованный. Хочется сжать, смять, присвоить, заклеймить собой. А заодно надавать тумаков всем, кто оборачивается ей вслед. Но это Лика. На неё реагируют даже мумии в бинтах.

Она садится, я приземляюсь рядом, вдыхаю запах её духов и не хочу никуда ехать. Сейчас бы по городу промчаться, поговорить. Услышать её смех. Не напрягаться и не выдумывать всякие поводы, чтобы быть рядом или коснуться её руки.

— Саш, мы едем? — вздрагиваю от её голоса.

Кажется, замечтался. Завожу мотор и запоздало думаю: что-то не так. Какие-то детали в моей голове не стыкуются. Поглядываю на Лику и до меня начинает медленно доходить: она будто ждала, что я позвоню. Приготовилась.

— А куда это ты собралась? — слова срываются с губ, опережая мозги.

— На выставку, — хлоп ресницами невинно.

Внутри разогревается ядерный реактор. Атомная станция готова к взрыву.

— Я ж тебе с полчаса назад позвонил, — мой собственный голос плавает в воздухе, как оглушённая динамитом рыба.

— А кто сказал, что я тебя ждала? — хлоп-хлоп ресничками. И лицо у Егоровой безмятежное, гладкое. Губы спелые, так и напрашиваются на поцелуи. Но, кажется, предохранители уже вылетели со своих насиженных мест, и нужно срочно что-то предпринять, иначе лавину понесёт, потом не остановишь.

— А с кем же ты на выставку собралась, если подготовилась и меня не ждала?

Лучше смотреть на дорогу. Я веду машину и дурею от её духов. Хочется рвануть пуговицу на воротнике рубашки. И галстук стянуть с шеи к чёртовой матери.

— С господином Набоковым.

Она что, издевается?! Или стоп. У меня слуховые галлюцинации. Этого не может быть. Либо это другой Набоков, либо померещилось. Но Егорова решила меня добить.

— С Игорем Евгеньевичем, — уточняет она, и я теряю тормоза. Свои, конечно, с машиной всё в порядке.

— Откуда ты его знаешь? — голос, как ни странно, у меня вполне нормальный. Ничем не выдаю ярость, что в голову, как известная субстанция, ударила.

— А я и не знаю его. Просто добрый человек согласился меня сопровождать. Или я его. Неважно. А что ты так разволновался, Сашенька? — спрашивает участливо и пытается в лицо мне заглянуть. — Насколько я понимаю, ты не собирался меня приглашать. А мне хотелось… развеяться.

И это мать моего ребёнка! Женщина, на которой я собираюсь жениться! Легкомысленная вертихвостка и совершенно беспринципная особа, которой абсолютно нет дела ни до моих чувств, ни до моих ухаживаний!

— Егорова, — рычу сквозь зубы, — ты смерти моей хочешь? Ты хоть знаешь, кто этот «добрый человек»?

— Набоков? — уточняет она. — Знаю. Миллиардер.

Я пытаюсь набрать воздух в лёгкие. Мы приехали. Но прежде чем выйти из машины, я поворачиваюсь к Егоровой и чётко произношу:

— Если ты хотела, чтобы я ревновал, то я ревную. И я не хотел бы, чёрт побери, чтобы миллиардеры или ещё какие козлы приближались к тебе, водили тебя на выставки, увивались вокруг, целовали руки, восторгались, нарезали круги, сыпали комплименты и так далее — список бесконечен, а терпение у меня не железное. Я человек, понимаешь?

Лика хлопает ресницами. Растерялась, кажется. Или удивилась. Мне сейчас не до анализа чувств, что отражаются на её лице. Пусть что хочет думает. Выхожу, открываю ей дверь, подаю руку. Её тёплые пальцы касаются моей кожи, и меня немного отпускает.

Вот так правильно. Рука в руке. Она рядом. Но мне ещё с Набоковым встречаться, и зубы готовы раскрошиться, как только я думаю, что этот магнат будет пялиться на Лику. Судя по всему, она его на меня променяла. А это что-то да значит!

Лика

Одинцов мой взбеленился не на шутку. Какой собственник! Я из себя дурочку, незамутнённую интеллектом, сейчас строю. Но эйфория от Одинцовского приглашения с меня спала ещё по дороге из кафе до его машины.

Что-то нечисто в его скоропалительно-неожиданном приглашении. Молчал же до последнего? А собирался, собирался втихаря, за моей спиной! Ну, ничего, фашист, получи гранату! Я не я буду, если тебя на чистую воду не выведу! Ревнуешь? Это оч-чень даже хорошо. Тебе полезно, гад!

Сама выставка меня интересовала мало. Я на все эти чудеса и новинки науки и техники смотрела, как на опасные предметы. Я словно в банку со скорпионами попала — такое ощущение. И хоть я немного обтёрлась в магазине, и паника меня не накрывала, но никто не мешал мне на стенды смотреть с опаской.

Главное — ни к чему не прикасаться. А то поломаю, задымится, взорвётся ещё не дай бог.

Почти на входе нас ловит Георг. Один. Вот сучок противный! Кинул-таки Зефирку. Она мне хоть и не подруга, но женскую солидарность никто не отменял. Брат кидается к нам, как гепард. Великолепный прыжок. И морда у него злющая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌— Ты что мне за телефон подсунул? — рычит он на Одинцова. — Я твоей прекрасной сестрице дозвониться не смог.

Отличное оправдание. Блестящее, я бы сказала. Уши на макушке, рот на замке: когда тебя считают предметом мебели, всегда узнаёшь намного больше.

— Я не проверял, что ты там набирал и какие цифры вбивал, — Одинцов злится. Я по его каменному профилю вижу. Наверное, не только на меня, но и на Георга тоже. — И не пойму, что за жалкие отмазки. Ты всегда мог перезвонить мне и выяснить.

— А ты хоть раз ответил? — Гошка тоже не отстаёт. Злющий, как дьявол. И красивенный, как грех.

— Вот чёрт, — чертыхается Одинцов, доставая телефон. — Забыл из беззвучного режима вывести.

— И историю звонков посмотреть тоже была не судьба, — ковыряется в ране, словно мясник, мой добрый братец. — Совершенно нельзя положиться на тебя даже в таком простом вопросе.

— А ты бы с утра ей позвонил — и было бы счастье. Всё срослось бы. Но ты ж тянул до последнего? — идёт в атаку мой смелый медведь.

Кажется, можно вмешаться. Чует моё сердце — а чуйка у меня великолепная — Гошка хотел пойти с Зефириной. Меня это радует. Может, не всё потеряно. Племянников дождусь. Вероятно, но не факт.

— Не переживай ты так, Георг, — подаю я голос. Брат смотрит на меня как на привидение. Не заметил? Оч-чень хорошо. Отличный признак! — Я Зе… Женю сдала в хорошие добрые руки. Надёжные.

— Что значит сдала? — бесится Гошка, теряя лицо: черты его искажает ярость. — Что ты натворила, Лика?

— Почему сразу натворила? Что за тон? Не надо со мной как с маленькой девочкой себя вести. Я, между прочим, давно выросла. Женя очень хотела на выставку попасть. Ты её «кинул», не позвонил, не объявился. А господин Ребусов милостиво согласился нам помочь.

— Ребусов? Милостиво? — Гошку корёжит не на шутку.

Одинцов меня прикрывает своей надёжной широкой спиной. Решительно. Мой герой!

— Ты на мою девушку голос не повышай, — говорит он внушительно. А у меня сердце тает, растворяется, течёт рекой. Я его девушка! Он меня защищает! Но это не повод, конечно, лужей у его ног растекаться. Я ещё не выяснила, чей я заменитель на этом празднике жизни!