9. ОПГ "Девочки"

Афина

— Да, это я! — кричу в ответ крестной из прихожей, кладя шапку на полку и разматывая шарф. — Ой! Извините, забыла спросить: надо ли что-то в магазине?! — спохватываюсь, и моя рука с шарфом замирает в воздухе.

— Ничего не надо. Мы уже сходили, — тётя Лариса, в переднике и с полотенцем в руке, показывается из кухни и впивается в меня взглядом полным надежды. Я даже теряюсь. — Всё срослось?! — спрашивает вкрадчиво, косясь за плечо.

— Ну-у-у… — неопределенно тяну, вешая на крючок шубу.

Ощущения такие странные после собеседования и в целом от встречи. Противоречивые. В голове пульсирует мысль вообще отказаться от этой работы, и плевать на деньги.

— Так! — мгновенно гневается крестная. — Это что еще за «ну»?! Он посмел тебя не взять?! — возмущается шепотом.

— Взял, — уныло отзываюсь, садясь на пуфик и расшнуровывая ботинки.

Тетя Лариса шумно выдыхает, соединив на лбу посеребренные брови.

— И за сколько взял? — возбужденно уточняет она. Этот вопрос до того двузначно звучит, что невольно растягиваю губы в улыбке. А через секунду она сползает, когда слышу мамин голос:

— Между прочим, я вас слышу! Неприлично шептаться за моей спиной. Вам не стыдно? — обиженно вопрошает она, после чего из кухни доносится всхлип.

Поджимаю губы, глядя на Ларису Ивановну снизу-вверх.

— Опять плачет? — шепчу.

Крестная, вздохнув, разводит руками.

Опять…

Еще этого для полного счастья не хватало. Если сегодня мироздание решило проверить меня на прочность, так для него и себя у меня неутешительные прогнозы — я в шаге от того, чтобы повеситься на любимых желтых колготках.

Сердце снова болезненно сжимает.

— Ну-ка, выше нос! — командует крестная, видимо, прочитав мои мысли. — Рая, а мы не стыдливые! — кричит маме, успев подмигнуть мне на манер «сейчас всё порешаю». — Стыдно, когда в паспорте тебе шестнадцать, а в зеркале — семьдесят, — тётя Лара скрывается за углом, и уже из кухни я дослушиваю продолжение её умозаключений, для которых давно пора завести отдельный словарь афоризмов Панюшкиной Ларисы Ивановны. — А нам нечего переживать, правда, Рай? Нам всегда по восемнадцать: и в паспорте, и в душе, и в зеркале!

— Ну с зеркалом, Ларочка, ты, конечно, перегнула, — слышу, как игриво вздыхает мама, — уж не восемнадцать… Двадцать пять! А в остальном соглашусь.

Когда слышу веселые нотки в мамином голосе, удается расслабиться. Не настолько, чтобы ощутить легкость, но хотя бы перестать чувствовать будто в позвоночник воткнули спицу. Если бы не крестная, я не знаю, что было бы с мамой и со мной. И я глубоко благодарна теть Ларисе, что командование нашим тонущим кораблем она взяла на себя.

Моя мама — заслуженный учитель истории в прошлом. В настоящем она — пенсионерка, ипохондрик, любительница картин по номерам и, как оказалось, доверчивая словно пятилетний ребенок, которого облапошить проще простого.

Я стараюсь отпустить ситуацию, не злиться на доверчивость мамы и поверить в лучшее, но вопрос «как же так?» периодически разъедает во мне черную дыру.

Я понимаю, что мошенники не зря едят свой хлеб, но все равно даже представить себе не могу, что они смогли бы провернуть то, что удалось с мамой, с той же тетей Ларисой.

Вообще, мама и крестная как день и ночь, и тем удивительнее, что они дружат практически с самого рождения. Если мама всегда была мечтательной, болезненно интеллигентной и обожала античную литературу, то Лариса Ивановна принадлежала к породе женщин, останавливающих коней и входящих в горящую избу. Разве что крестная потом в этой избе и сама бы ремонт сделала, и субсидию бы выбила максимальную на этот ремонт от государства. Ее неизменному оптимизму, не мешающему при этом мыслить рационально, можно только завидовать. И сейчас мы с мамой, кажется, только на этом оптимизме и держимся — столько разом навалилось проблем.

Закончив раздеваться, иду в ванную, мою руки. В гостиной, отведенной нам с мамой для временного проживания, переодеваюсь в домашнее, после чего плетусь на кухню к своим «девочкам».

Меня окутывает теплом разогретой духовки и сочными ароматами запеченной курицы. Тетя Лариса бойко нарезает салат, одновременно умудряясь домывать освободившуюся после готовки посуду. Мама сидит за небольшим столиком у стены с меланхоличным видом. Перед ней маленькая бутылка армянского коньяка, крохотная фарфоровая чашка кофе и раскрытый старинный альбом с фотографиями. Разглядывать кадры из своей юности по вечерам — их с тетей Ларисой любимое занятие.

— Мам, коньяк на ночь? У тебя же давление! — цокнув, напоминаю.

Мама вскидывает аккуратный, тонкий, аристократичный подбородок и, повернув ко мне голову так словно сделала великое одолжение, произносит:

— Врачи уверяют, что пятьдесят граммов коньяка за ужином — не только полезно, но и мало.

Теть Лариса взрывается хохотом. Мама, утонченно взяв рюмку двумя пальцами, допивает остатки коньяка, после чего пригубливает из чашки с кофе.

Я морщусь.

— Мам, коньяк проблем не решит, — все же настаиваю на своем.

— Молоко, знаешь ли, тоже! — вставляет тёть Лара. — Коньяк хотя бы старается…

Теперь хохочет мама, а через секунду мои «девочки», отбив друг другу «пять», утирают слезы от смеха.

Я закатываю глаза. Они невозможные — эти «девочки».

— Садись, — командует крестная, поставив передо мной тарелку, — и рассказывай, как сходила.

— А куда ты ходила? — интересуется мама. Мы с тетей Ларисой о моем собеседовании пока не докладывали, решив не внушать ей лишних надежд понапрасну. У мамы и без того «нервы». — На свидание?

Ну, можно и так сказать. На свидание с прошлым.

Медленно опускаюсь на стул. Взгляды мамы и крестной прожигают мое лицо до ощущения физического дискомфорта.

— Мам, я была на собеседовании. Одному из учеников тети Ларисы срочно нужна няня, — сообщаю, наблюдая, как у мамы тонкие брови театрально ползут вверх по лбу, а рука тянется налить еще рюмку. Отставляю от нее коньяк и пододвигаю блюдце с лимоном. Молча берет и, даже не скривившись, начинает жевать в ожидании продолжения.

— В общем, — перевожу взгляд на крестную, а потом опускаю, — Михаил взял меня на работу с завтрашнего дня. По будням с шести до девяти, — начинаю сухо излагать факты, разглаживая скатерть перед собой и стараясь избегать любопытных, сверлящих меня глаз. — Придется в срочном порядке перекраивать расписание в Центре. Мне не очень такое подходит. Об этом я сказала Михаилу, но, кажется, тетя Лариса была очень убедительна в просьбе меня нанять, — не сдержав иронии, снова кошусь на крестную.

А та и не думает отрицать!

— Что-то мало часов, — фыркает она, — надо было и от продленки его отговорить, — хмурится обеспокоенно. — И сколько ж предложил, Иночка? Копейки? Если пожадничал, так я еще с ним поговорю! — воинственно задирает подбородок.

— Нет, не надо! — выпаливаю, испугавшись подобной перспективы. — Много предложил! Очень много! Девяносто тысяч!

На кухне повисает гробовая тишина. У тети Ларисы и мамы синхронно отъезжают челюсти.

После пары секунд пронзительного молчания мои «девочки» оживают одновременно.

— Слава Зайцев! — поднимает руки кверху крестная.

— Есть Боженька, есть! — шепчет, крестясь, мама. В ее глазах уже появился проблеск надежды с тарифом «девяносто», и я понимаю, что теперь точно обратной дороги нет, и мне придется согласиться.

Мы с мамой фактически бездомные. И предложенные Михаилом деньги — отличное подспорье, потому что на судебные разбирательства отдали последние трусы.

— Мог бы и до сотки догнать. Что десятку-то зажал… — ворчит тетя Лариса.

— Девяносто тысяч… — качает головой мама. — Такие деньжищи за три часа! Лара, а он не обманет? — тревожится она, обращаясь к подруге. — А то ж помню этого полковника ФСБ по телефону. Тот тоже по голосу такой представительный мужчина был, такой… ой, не могу, — всхлипнув, отмахивается. Протягиваю руку и ловлю мамину влажную ладонь, поддерживая, как могу. — И как убедительно говорил! Государство о вас заботится, Раиса Робертовна! В течение суток квартиру срочно продаете — и всё на депозит… Мы вас по телефону подробно проконсультируем… — причитает.

— Рая! — тормозит маму крестная. — Ну что ты такое говоришь? — всплескивает она руками. — Как он обманет, если его сын со мной каждый день по восемь часов! Так что всё плохое забываем! И радуемся, девочки! Радуемся!

— Между прочим, его сын мне не рад, — признаюсь, не разделяя их восторгов. — Когда Михаил нас знакомил, Слава выкрикнул, что хочет к маме и никто ему не нужен, а потом убежал. Теть Ларис, что у них там в семье происходит? Вы говорили, что нет матери. А она, выходит, есть? Михаил его, случаем, не похитил?!

— Что ты! Избави бог! Было бы разбирательство, мы бы знали. Насколько мне известно, Иночка, мать есть, и сын жил с ней до недавнего времени, но Михаил его забрал. По какой причине — он особо не распространялся. Не знаю, что у них там… Но нам-то какое дело, да? Лишь бы платил, — теть Лара подходит сзади, обнимает меня за плечи и целует в макушку. — Все хорошо будет. Вот чует мое сердце.

Обнимаю ее руки в ответ. Настоящая фея-крестная…