Глава 22. Суд

Рамона

Старшие жрицы стояли за спиной молчаливыми изваяниями. Интересно, не вырвала ли матушка у них языки?

– Рамона, ты меня огорчаешь, – произнесла она разочарованно и качнула головой, отчего серьги сыпанули алыми искрами.

Ну да. Еще бы! Неужели она ожидала, что я буду смиренно ждать своей участи? Когда матушка Этера появилась перед нами, я не стала пытаться бежать. Да и куда бы я делась? Вместо того, чтобы пытаться что-то доказать, я сдалась в руки Верховной и просила не наказывать Орвина и девочек. Но совсем не была уверена в том, что она меня послушает.

Ей нужна была только я, даже бесчувственное тело Горта не вызвало у жрицы особого интереса. Прошло двое суток с тех пор, как меня снова посадили под замок, и вот, матушка Этера решила почтить меня своим присутствием. Надеялась, что все это время я думала над своим поведением и маялась от страха перед наказанием?

– Кстати, – Верховная выдержала многозначительную паузу, и губы изогнулись в еле заметной усмешке. – Ты знаешь, что Горт из дома Черного камня бесследно исчез?

При звуке знакомого имени вспыхнули болезненные воспоминания, а потом до меня дошел смысл ее слов.

– Как исчез?

– А вот так, – жрица изящно склонила голову к плечу и посмотрела на меня долгим взглядом, и показалось – из темных зрачков на меня глядит бездна. – Его тело найдут на дне одного из ущелий. Какое несчастье.

С каждым словом, произнесенным таким равнодушным голосом, становилось все страшней. По рукам пробежали мурашки, и я поежилась. Конечно, Горт причинил мне боль и едва не убил, но это… Это за гранью.

А Верховная продолжала:

– Пропала и одна из младших жриц, Лаара из дома Желтого камня. Ее тело выловили в Искристой.

– Хватит! – к горлу подступила тошнота, и я согнулась, борясь с приступом. – Пожалуйста, перестаньте! Зачем это все… Что же вы делаете?!

Паника нарастала с каждым мгновением. Я не желала для них такой ужасной доли, моя злость не была настолько сильной, чтобы хотеть их смерти. Но матушка Этера, уже распробовавшая вкус власти над чужими жизнями, не собиралась останавливаться.

– Они хотели причинить тебе вред, дитя, – по-матерински терпеливо произнесла жрица. – А теперь я научу тебя, что надо делать, чтобы убедить старейшин в твоей невиновности. Скоро суд, ты ведь помнишь?

– Не нужно ничего, – я с трудом поборола порыв кинуться вперед и схватить матушку Этеру за грудки, а потом ударить затылком о стену. Со всей силы впечатать в неровный камень, чтобы лицо исказилось от боли, чтобы раздался хруст, как в момент гибели моего брата. – Пусть меня запрут в подземелье, казнят, изгонят… что угодно! Не хочу больше играть по вашим правилам и быть вашей марионеткой, не хочу!

Я кричала это без остановки, пока Верховная не произнесла отрывисто, как кидают команду собакам:

– Держите ее, – и коротко кивнула старшим жрицам. Те схватили меня за руки, одну вытянули вперед и зафиксировали ладонью кверху.

– Я не стану, слышите, не стану!

– Амулет, подавляющий волю, еще никогда не подводил.

Она извлекла из ножен, инкрустированных рубиновой крошкой и жемчугом, маленький нож – чиркнула кончиком мне по запястью. Боли я просто не почувствовала, все затмил гнев – он душил, заставлял тело дрожать мелкой дрожью. Тонкая алая струйка стекла в подставленный бокал. Верховная удовлетворенно кивнула, а после наклонилась к уху и зашептала:

– Ты принадлежишь мне, Рамона, так же, как и Матери Гор. Ты наша дочь, поэтому я не могу тебя отпустить. Ради твоего отца и тебя самой. В том, что с тобой случилось, есть и моя вина. Я помогаю всем, кого люблю.

Меня захлестнуло холодной волной страха, а потом бросило в жар. Ошалелыми глазами я смотрела, как матушка Этера отходит, покачивая в руке бокал с моей кровью.

Она точно сумасшедшая! Нет, матушка Этера служит не пресветлой Матери Гор, она подельница жестоких подгорных духов! Сама Бездна!

– Вы не любите меня, слышите?! Тех, кого любят по-настоящему, не пытаются сломать! Как бы вы ни старались, вы не сможете заменить мою мать.

– Заприте ее. И следите, чтобы не сбежала, – донесся командный голос Верховной.

* * *

Утро суда было таким же безликим, как и вечер, и ночь. Меня продержали в келье под храмом, куда не проникало солнце. Если мою вину признают, то я могу больше никогда не увидеть свет. Буду сидеть в бывшей темнице Ольда и глядеть в бездну, пока не сойду с ума и не брошусь вниз, чтобы забыться в объятиях черноты.

Понимание того, что матушке Этере известно, какую роль я сыграла в исчезновении Ольда и его дочери, вызывало лишь нервный смех. Я и правда надеялась, что мои чары смогут обмануть величайшую служительницу богини? Да Верховная просто подыграла мне, не желая до поры до времени раскрывать мой секрет.

Я знала ее много лет, почти с самого рождения, но в то же время понимала, что эта женщина всегда была для меня закрытой книгой. Если кто и знал ее настоящую, то только отец.

Неужели она так привязана ко мне из-за него? Неужели что-то к нему испытывает до сих пор, через столько лет? Эта мысль казалась совершенно дикой. Матушка Этера не может любить, ее сердце забрали на алтаре из кровавого камня.

И что-то все равно не вязалось. Не похожа она на ту, кто не испытывает никаких эмоций. Сравнить хотя бы с бедняжкой Инирой.

Я закусила костяшку и чуть не взвизгнула от боли. Подула на палец, потрясла и снова окунулась в раздумья.

Мысль о том, чтобы подчиниться планам матушки Этеры, отдалась внутри острым чувством протеста. Как далеко Верховная готова зайти ради своей цели? Неужели она считает, что так сможет спасти Антрим? Или просто тешит свое самолюбие?

Дверь распахнулась бесшумно, и в темницу вошли уже знакомые старшие жрицы. Одна бросила на ложе строгое платье без лишней мишуры и украшений, вторая – красноречиво показала костяной гребень. Я должна явиться на суд в пристойном виде.

Когда с переодеванием и расчесыванием было покончено, в комнатенку грациозно вошла матушка Этера. Она выглядела строгой и собранной. Оглядела меня пристально и поджала губы.

Я ответила ей угрюмым взглядом.

– Браслет готов, – женщина извлекла из мешочка на поясе амулет – скрученную полоску черненого серебра, концы которой украшали змеиные головы со злыми рубиновыми глазами. – Я лично зачаровала его, нашептала все, что ты должна будешь сказать на суде.

Сопротивление безжалостно подавили. Украшение было тяжелым и холодным, этот холод заполз под кожу, оплел щупальцами вены. Врос в меня на тонком духовном уровне, и сама я не смогла бы от него избавиться. И чувствовала себя так, будто во мне что-то надломилось, не было силы на борьбу. Я сгорела, как лес в пожаре, а проклятый браслет тянул и тянул из меня соки.

Верховная довольно улыбнулась и положила ладонь мне на макушку.

– Теперь все будет хорошо, дитя.

В ответ на это заявление, сделанное самым благостным голосом, захотелось истерически расхохотаться, но получилось только зубами скрипнуть и процедить:

– Как только вам не противно?

И добавила, когда так и не дождалась ответа:

– А ведь когда-то я вас уважала.

Суд должен был состояться в главном святилище. Внутрь принесли тяжелые каменные скамьи и расставили рядами так, чтобы они образовали полукруг. В первых рядах сидели старейшины, за ними – жрицы. Я не всматривалась в лица и не хотела, чтобы они все на меня глазели, но каждое мгновение чувствовала, как по телу скользят презрительные, осуждающие или просто сочувствующие взгляды. Они впивались в кожу иглами, хотелось отряхнуться, но я стояла у алтарного камня подобно статуе – руки опущены, как и взгляд. Из-за артефакта Верховной я чувствовала себя куклой на ниточках, роль которой уже давно определил опытный кукловод.

Интересно, не мучает ли матушку Этеру совесть?

Сквозь завесу ресниц я увидела и отца – посеревшего и еще больше состарившегося. Внезапно меня окатила волна острой жалости. Ему ведь тоже нелегко, все надежды рухнули, смысл жизни утерян. Отец был жесток ко мне, но я его понимала.

Хотелось убежать прочь, подальше от людей, которые решили, что я не могу любить, что они знают лучше, как мне жить и что делать. Убежать туда, где солнце купается в алом маковом море, а ветер играет колосьями пшеницы.

Наконец, один из старейшин поднялся и возвестил о начале суда.

– Мы собрались здесь для того, чтобы определить, виновна ли Рамона из дома Алого камня в нарушении традиций и греховной связи с чужаком, – каждое слово хлестало как плеть, а устремленный на меня взгляд клеймил, как преступницу. – Вам слово, мастер Роран.

Я хотела заткнуть уши, чтобы не слышать того, что говорит отец. Он пытался выгородить меня и представить жертвой.

– Мою дочь опоили, она не могла позвать на помощь… – говорил отец, тяжело дыша. – Внутреннее чувство велело мне проверить ее комнату…

Я не могла это выносить. Все слова – ложь! Кровавый камень матушки Этеры велел отцу вмешаться. Краем уха я слышала, как он с кем-то пререкается, как кто-то бросает в мой адрес обидные и грязные слова, но мне было не больно. Я привыкла к боли, срослась с ней, она стала моим щитом.

После отца опросили свидетелей, тех, кто сбежался на шум из моей спальни в гостинице. Среди них были и Орвин с дядей Льерром. Я не хотела слушать, что они там говорят, даже не смотрела в их сторону, но до слуха все равно доносился ворчливый и злой голос дядюшки и неуверенный Орва.

Двоюродный брат единственный, кто знал обо мне почти все. Но он не стал рассказывать о побеге на равнину, жалел. От благодарности хотелось расплакаться. Разве эти старики способны меня понять? Нет, конечно же, нет. А молодое, не загрубевшее сердце – вполне.

И все равно я стыдилась смотреть на брата.

Тут со своего места поднялась матушка Этера, преисполненная холодного достоинства, затянутая в тяжелую ткань и самоцветы. Крупные серьги качнулись, поймав немного света.

– Я считаю, что мы должны дать слово самой Рамоне. Что ты ответишь на все это, дитя? Но ты не должна лгать, помни, ты стоишь перед алтарным камнем, в храме нашей светлой богини.

И я заговорила. Вернее, вместо меня говорила чужая воля, а я выплевывала эти слова вместе с ошметками сердца.

– Меня опоили… Подсыпали что-то в еду, когда мы ужинали в общем зале. Это сделал Зверь-из-Ущелья или его сообщники… Наверное, они хотели поиздеваться над нашей верой, оскорбить в моем лице весь народ искателей… В комнате мне стало плохо, и я уснула…

Пальцы дрожали мелкой дрожью, эта жуткая ложь выворачивала наизнанку, сдирала кожу, но я ничего не могла с собой поделать. Скованная магией, роняла нашептанные Верховной слова, как камни. Душа кричала и обливалась кровью, а губы продолжали говорить:

– Я проснулась от какого-то шума, открыла глаза и увидела его – Зверя-из-Ущелья. Я была так напугана, что не могла даже кричать. Он зажал мне рот ладонью и хотел… – я с трудом сглотнула, жалея, что не могу разодрать себе горло. – …сорвать с меня рубашку.

По рядам жриц пронесся ропот, кто-то отвел глаза, кто-то закрыл лицо ладонями. Старейшины молча хмурились, на отца я смотреть не хотела. Две слезинки скатились с ресниц и устремились вниз, к подбородку. Меня трясло от отчаянья и невыносимого стыда. А они, все эти искатели, собравшиеся судить меня, думали, я плачу от пережитого страха и унижения.

– Он сказал, что убьет меня, если я издам хоть звук.

С дальних рядов донесся разгневанный возглас.

– Роран, зачем ты взял дочь на равнину? – вскричал седовласый старейшина. – Знал ведь, что это опасно!

– Я буду винить себя в этом до конца своих дней, – отозвался отец, смотря сквозь меня.

Матушка Этера сложила руки на коленях и поднялась.

– Он ведь не успел надругаться над тобой, Рамона? – спросила с притворной заботой.

Я покачала головой, чувствуя, как сводит мышцы шеи. Мою волю подчиняла и перемалывала в труху сильная и древняя магия.

– Нет, Верховная.

Младшие жрицы облегченно выдохнули. Они смотрели с сочувствием, кто-то прижимал ко рту платочек. Старшие же застыли со скорбным выражением лиц, будто их губы с опущенными уголками были вырезаны мастером на камне.

– Я подтверждаю, что Рамона из дома Алого камня не лжет, – уверенно заявила матушка Этера. – Я сама проверила ее, она по-прежнему девственна и имеет полное право продолжать служить в святилище. Ей хотели навредить, унизить, но сделали мученицей. Символом непорочности и стойкости, храбрости, которая свойственна истинной жрице!

– Мы успели помешать этому чудовищу с равнин! – зло выплюнул отец, потрясая кулаком. – Но за это боги отняли у меня сына!

– Конфликт с Лестрой нам не нужен, – резонно заметила одна из старейшин – равнодушная сухая женщина с изборожденным морщинами лицом. – Согласно слухам, Зверь-из-Ущелья – внебрачный сын Брейгара Инглинга и его доверенное лицо, был дехеймом.

– Мы должны отомстить! – закричал кто-то.

Они говорили, а у меня в голове стучали медные молоточки – эти звуки вспарывали виски, перед глазами плыло алое марево, размывая силуэты.

– …а если они захотят мести…

– …торговое соглашение…

– …нам не выгодно…

– …мы не выстоим…

Слова, слова, слова… Ноги подкашивались, и я невероятными усилиями заставляла себя стоять и не падать.

Мы не могли быть вместе изначально. Мы были обречены. Но я была упряма и не желала это признавать, и в итоге цена за любовь оказалась слишком высока. Неподъемна.

И раз за разом я спрашивала себя – почему? Ну почему мы настолько несвободны?

Орма больше нет. Отец разбит. Сам Ренн…

Я сглотнула холодный тугой ком.

Мой лестриец мертв. Пора это признать.

Наши народы, с трудом поддерживающие мир на протяжении двух столетий, могут ополчиться друг на друга. Вряд ли лорд Брейгар закроет глаза на случившееся, даже если его убедят в том, что Реннейр сам виноват, и искатели только защищали честь рода.

Матерь Гор, что же делать?

– Сейчас мы проведем голосование. Черные камни в кувшин кидают те, кто считает, что Рамона из дома Алого камня виновна. Белые – что невиновна. Потом произведем подсчет при свидетелях.

* * *

– Поздравляю, – довольный голос вспорол тишину. – Тебя признали невиновной.

Я даже головы не подняла. Сидела, сцепив руки на коленях, отгородившись завесой из волос. Внутри скалились чудовища, драли на клочки отравленными когтями. От боли я не могла дышать.

– Теперь тебя все жалеют.

– Вы не сказали им о пророчестве? – я вскинула голову и перехватила взгляд матушки Этеры.

Она долго смотрела на меня, думая о своем, а после заговорила:

– Недаром мудрецы древности говорили: «Меньше знают, крепче спят». Будет хорошо, если эта тайна умрет вместе со мной.

Нехорошо прозвучали эти слова, и я ощутила инстинктивную потребность закрыться. Эта женщина, которую я когда-то уважала всей душой, подавляла меня, сковывала волю.

– А отец знает?

Матушка неопределенно пожала плечами и посмотрела вбок. Я догадывалась, что она могла поделиться лишь с отцом этой информацией, ведь чувства, когда-то связывающие их, не могли пройти бесследно.

– Зачем я вам? – решилась задать вопрос. – Теперь я бесполезна, Дар пропал. Я не чувствую камней, не слышу голоса Матери Гор. Она меня покарала.

– Ты сама себя покарала, – непреклонно оборвала мои излияния матушка Этера. – Чувство вины и боль утраты не дают тебе использовать Дар, ты неосознанно поставила на него запрет.

– Я? Это сделала я сама? – совсем запутавшись, поднесла ко рту указательный палец и до боли закусила фалангу. Нервная дрожь зародилась в глубине моего существа, тело окутал неприятный холод.

– Магия завязана на чувствах и эмоциях. Особенно сильные способны пробудить ее, замкнуть или выжечь дотла. Но сразу после ритуала Дар вернется, – как ни в чем не бывало произнесла Верховная. – А твоя душа найдет исцеление и покой.

Исцеление, покой… Похожие на смерть. Может, лучше действительно умереть?

– Выходит, Дар запереть нельзя? Только отобрать, как это случилось со старейшиной Ольдом? – спросила я, потому что любопытство пересилило.

Верховная потерла морщинку между бровями, будто что-то вспоминала.

– Запереть его можно только у ребенка, пока Дар еще не успел войти в силу. Каменные жрицы способны на это, но на моей памяти этот ритуал ни разу не применялся. А пока, Рамона… – она мазнула по мне взглядом, будто кистью, смоченной в ледяной воде. Даже волоски приподнялись от озноба. – Готовься. Успокой думы, помолись. Время у тебя еще есть.

С этими словами она удалилась, оставив меня вариться в собственных мыслях.