Глава 6. Не надо
У него невероятные глаза.
Серые, с синими всполохами. Сейчас — как темное небо. А я помню их совсем светлыми, словно морозными. Темное небо — красивей.
Завораживает.
Моргаю, пытаясь выбраться из морока, прижимаю руки к груди. А хочется — к нему прижать.
До того сильно это желание, что стискиваю пальцы судорожно, борясь с неуместным горячим импульсом.
Он близко так. И я, дурочка, очень хочу сократить еще это расстояние, окунуться в его терпкий, такой мужской запах, потереться о его грудь, словно кошка, помечая своего человека…
В голове возникает картинка, как я это делаю.
И серый взгляд, становящийся все более и более удивленным.
Боже…
Вот я больная, все же…
Стыд зажигает щеки, заставляет слезы опять выступить на глазах. Похоже, эмоции до предела расшатаны.
И я делаю единственное, что можно, в этой глупейшей ситуации.
Я говорю ему, наклонившемуся зачем-то слишком уж близко:
— Доброе… Утро…
Голос хрипит, сипит, словно я накануне много пела. Или болела.
Короче говоря, жуткий голос.
Наверно, именно поэтому Демид Игнатьевич ставит обе руки у моей головы, наклоняется еще ниже, изучает мое запрокинутое лицо требовательно и внимательно:
— Доброе… — наконец, задумчиво говорит он, — ты зачем встала?
— Я… — мне почему-то снова стыдно, хотя не девушка невинная, и никогда ничего подобного не стеснялась, — мне… в ванную…
— Тебе рано еще, — отвечает Демид Игнатьевич, — иди ложись.
— Нет, — упрямлюсь я, — мне надо!
Он чуть ближе наклоняется, словно пытается понять, не вру ли я, всматривается в мои глаза теперь.
— Хорошо, — после паузы говорит он, — иди. Если что-то будет надо… Помощь… Зови сразу.
— Да, конечно… — бормочу я, опускаю взгляд, замечаю свои судорожно сжатые на груди пальцы, — спасибо.
Снова жду, когда меня пропустят, потому что Демид Игнатьевич не торопится этого делать, все так же стоит, заперев меня в кольцо своих рук.
Наверно, что-то еще хочет сказать, предупредить, может, о чем-то…
Но я не могу больше ждать.
От него пышет таким огнем, что непонятно, как на коже остается влага. Должно же все испарится давным давно! А капли воды стекают по груди, путаются в светлых негустых волосах, ползут ниже, к твердому даже на вид животу…
Боже мой, да когда я это все изучить-то успела?
Ужас, а если он заметит? Нет-нет!
— Прошу вас… — шепчу я из последних сил, — позвольте мне… Пройти…
Мне хочется крикнуть: «Не надо так, не надо! Отпустите меня уже, пока я глупостей не наделала! Не проследила, например, дорогу одной из этих капелек языком…»
Но не получается ничего сказать, кроме этого глупого и невнятного бормотания.
Оно удивляет Демида Игнатьевича, и он убирает руку, позволяя мне скользнуть в ванную.
— Дверь не закрывай, — командует он, — вместо халата возьми рубашку мою, мои халаты для тебя, как плащ-палатки, да и весят, наверно, столько же, сколько и ты.
— Хорошо… — не знаю, слышно ли меня, мне кажется, что я вообще не говорю ничего, только панически рот открываю.
— Я принесу, повешу вот сюда, на крючок.
— Хорошо…
— И быстро давай. Тебе нельзя еще долго.
— Хорошо…
Меня заклинило, что ли?
Что он обо мне подумает?
Дура, нимфоманка еще, к тому же. Моего плотоядного взгляда только слепой не заметил бы.
Вот он удивляется сейчас, наверно…
Встаю под душ, пытаюсь отключиться от ситуации, только что произошедшей, но в голове все картинки калейдоскопом: его темные небесные глаза, грудь, мощная, каменная, опускается и поднимается, отчетливые вены на предплечье, напряженно сжатые губы, голос, тихий и спокойный. И что-то еще, чего не могу определить. Какой-то едва уловимый вайб… опасности.
Чего-то очень острого, по краю чего я сейчас прошла.
Последнее — вообще лишь мои догадки. Безосновательные.
И, сто процентов, ложные.
Он — опытный взрослый мужик. Богатый. Безумно интересный. С такой жесткой, грубоватой аурой матерого хищника.
Рядом с ним столько женщин перебывало! Он наверняка умеет их считывать мгновенно. Распознает уже по походке, по взгляду, какова она будет в постели, что будет говорить, как двигаться, все внутренние мотивы просчитывает сходу.
И меня просчитал.
Не удивлюсь, если просто отправит меня восвояси уже сегодня.
Передумает благородничать и оставлять здесь.
И тогда я… вернусь обратно к себе в квартиру. В мою разрушенную крепость. К телефону, на котором сохранились сообщения неизвестного анонима, в красках рассказывающего, что именно и как он со мной сделает. А в посылке, присланной им, наручники и полный комплект для анальных извращений. Я так понимаю, пособие для обучения. А еще там, в моей квартире, в телефоне — голосовые от очень даже известного Конюховского… Я не удаляла их. Последние, по крайней мере. Но использовать их — бессмысленно.
Конюховский не просто так нифига не боится и открыто шлет мне всякие гадости. Любой мой поход в полицию теперь, когда нет продюсерской стены между мной и многочисленными придурками, почему-то так сильно возбуждающимися на мою внешность анимешной тянки, будет издевательством. И лишним поводом прицепиться и поржать. Помучить.
Закрываю глаза, обессиленно прижимаюсь лбом к стене, позволяя воде забирать весь вновь возникший в моей голове ужас.
Потому что это проснувшись и изрядно испугавшись, я была готова ускакать куда угодно и там радостно забиться в нору.
А вот сейчас, чуть-чуть придя в себя и представив в красках свое возвращение, я понимаю, что не хочу туда! Не хочу!
Не хочу опять вздрагивать от каждого звонка, каждого звука шагов в подъезде. Не хочу!
Трусиха, да!
Пусть!
Я никогда особо сильной не была, всегда прогибалась под обстоятельства. Один-единственный раз получилось отстоять свое, и даже успешно. Даже начало получаться у меня! И не только у меня! Еще и Васю вытащила из ее диких отношений с первым мужем!
Поверила в себя!
Ох, зря…
Мне быстро показали, кто я есть на самом деле. Вернули на землю.
— Ирина, ты как? Все нормально?
Спокойный глубокий голос заставляет вздрогнуть и прийти в себя.
— Да… Спасибо.
— Выходи.
— Хорошо.
Выключаю воду и вытираюсь. Понимаю, что делаю это очень долго и тщательно… Черт. Не надышишься перед смертью.
На вешалке нахожу тонкую белую мужскую рубашку.
Накидываю на влажное тело, рассматриваю себя.
Вроде, не просвечивает… И вообще, здоровенная она какая! Представляю, какой халат тогда.
Свою туничку, в которой меня сюда принесли, вместе с бельем, закидываю в стиралку на быструю стирку.
И, выдохнув, выхожу из ванной.
Демида Игнатьевича не вижу, и это хорошо. Почему-то мне думалось, что он ждет меня прямо за дверью, чтоб поговорить.
Глупо радуюсь, что это не так!
Укладываюсь обратно в постель, и именно в этот момент открывается дверь.
На автомате испуганно поддергиваю одеяло выше, встречаюсь взглядом с серыми глазами Демида Игнатьевича.
В его руках — небольшой сервировочный столик, из тех, что ставят на кровать по утрам. С завтраком.
И это так… шокирует, что не могу и слова сказать.
Все так же, глупо прячась под одеялом, молча смотрю, как он проходит в комнату, наклоняется, ставит столик рядом со мной.
— Тебе надо поесть, — коротко говорит он.
Киваю.
— Чтоб все съела, поняла?
Опять киваю.
Новый уровень взаимодействия, блин. До этого хотя бы «хорошо» дурацкое из себя выдавливала…
— Потом позвони Васе, — рядом кладет телефон, — пока с моего. За твоим телефоном поехали уже к тебе…
Он смотрит на меня, ожидая реакции.
И что же я делаю?
Правильно, киваю.
Зачем менять стратегию, если работает, да?