Глава 18

Просыпаюсь в объятиях Тимура. Это именно объятия, самые что ни есть настоящие. Такие, о которых мечтает каждая девушка. Крепкие и в тоже время нежные. Немного трудно дышать: обе руки Тимура прижимают меня к его подтянутому телу настолько плотно, что вздохнуть глубоко не выходит.

Я по-прежнему закутана в одеяло по самый подбородок. Голова покоится на его широкой груди. Можно с легкостью слушать мерное биение сердца. Меня пробирает так сильно, что дух захватывает.

Идеальное пробуждение. Так я его себе представляла.

Пытаюсь сконцентрироваться, внутренне просканировать очаги поражения своего тела. Эмоции от такого тесного контакта с мужчиной (моей мечты) перебивают ноющую боль в теле. Не могу сконцентрироваться, чувствуя на себе руки Тимура. Уже хорошо. Иногда приступы затягивались, и я несколько дней встать с кровати не могла. А тут на утро уже думаю о том, что мужчина рядом со мной очень горячий. Во всех отношениях, словно рядом с растопленной русской печью лежу.

– Ты слишком рано проснулась, – произносит Тимур хрипло, совсем близко к моему уху. – Постарайся поспать ещё. Мне обещали, что лекарство будет действовать не меньше двенадцати часов, а к окончанию этого срока мы уже в клинике будем.

Прикрываю глаза. От стыда сквозь землю провалиться готова. Мало было того, что я при Тимуре пары слов связать не могла. Теперь ещё и на полу в душе валялась посреди ночи. Так обидно за себя становится…

– Ладно, раз спать ты отказываешься, значит рассказывай, что это было? Давно тебя мучают боли? Почему не предупредила заранее, или хотя бы ночью позвать меня могла? Эмма, с такими вещами не шутят, – в начале пулеметной очереди вопросов голос Тимура можно было насмешливым назвать – закончил уже очень строго. – Не делай вид, что спишь. Я почувствовал изменение твоего сердцебиения, – произносит мягко, касаясь моих волос. – До смерти меня напугала.

Теснее к нему прижимаюсь.

– Так не часто происходит. Раза два в год. Весной и осенью я курсовки прохожу для поддержания. В остальном меня не беспокоит. Диета не жесткая, – собственно, я и после долгих лет занятий гимнастикой не всё ем. – Извините, я не хотела Вам беспокойство доставлять.

Ну вот. Снова блею. Это нормально называть мужчину на «Вы», когда лежишь с ним в постели обнаженной?

Боже!

До меня наконец-то доходит, что именно не так! Штанов! На мне точно нет тех пижамных штанов, в которых я засыпала и в душе была.

Тимур меня крепче прижимает к себе, почувствовав, как я напрягаюсь.

– Не дергайся, ладно? Я и так долго не смогу забыть, как ты зубами до крови в свою кожу вгрызалась, – не удивляюсь его словам: всегда так делаю, когда хочется в голос заорать. – Врач ночью приезжала. Женщина, – успокаивает меня. – Она тебя и переодела. Ты вся мокрая была. Опасно было оставлять тебя в сырой одежде.

– Это я и кровать всю намочила? – Неловко дергаюсь. – Ночь плохо помню… Надо было мне сказать, чтобы я переоделась в сухое в ванной…

Тимур начинает смеяться. Так долго и заливисто, что я теряюсь, не понимая – к нему присоединиться (что очень хочется) или начать переживать (вдруг это нервное, и ему не хорошо). Через пару минут он успокаивается и расслабляется. Вздохнув, переворачивается и, немного меня отпустив, кладет голову на подушку.

– Я ночью чуть ли с ума не сошёл. Не удивлюсь, если, заглянув в зеркало, половину башки седой обнаружу. Чуть ли не впервые в жизни не знал, как правильно поступить. Ты что-то бормотала, мол, всё хорошо, а потом, с новым приступом, выгибалась в моих руках беззвучно. Ты серьёзно сейчас о мокрых простынях беспокоишься? Да пусть хоть половину отеля затопит – не важно.

Не успеваю опомниться, как Тимур переворачивает меня на спину, нависает сверху.

Его лицо так близко к моему, что я сглатываю и моргаю. На этом функционал себя исчерпывает. Я зависаю, как комп на базе процессора Pentium III, старающийся потащить Call of Duty. Совсем не знаю, что делать.

Впервые, честное слово, жалею, что до меня какой-нибудь слюнявый подросток на сборах в пятнадцать лет так и не добрался. Не уметь целоваться в двадцать, это уже не неловко, это уже чисто стрёмно и унизительно.

Тимур смотрит на меня с такой нежностью, что мои щеки загораются.

Как же это всё вынести можно!?

Он совершенно сбивает меня с толку. Как можно трезво мыслить, когда в нескольких сантиметрах от твоего лицо мужчины, который тебе нравится. Очень, как никто до него.

Тимур смотрит так странно, что у меня начинают кончики пальцев покалывать. Если слегка приподнять голову, то я коснусь своими губами его, но не решаюсь.

– Пойдем, кнопка, позавтракаем. Тем, что тебе можно есть. Должны были уже приготовить, – уточняет быстро, глядя мне в глаза. Затем переводит взгляд на мои губы. – После поедем в клинику.

– Тимур Алексеевич…

– Накажу, – вкрадчиво произносит.

Грозным он в этот момент не выглядит абсолютно. Мелкие лучики морщинок вокруг его глаз собираются, озаряя лицо.

– Эми, хотя бы когда мы вдвоем, ты можешь меня просто по имени звать. Официоз ни к чему.

От смущения мои щеки идут лиловыми пятнами.

– Я сейчас выйду, а ты переоденешься, – говорит, не шелохнувшись. – На тебе только моя футболка. Не стал копаться в твоих вещах, чтобы что-то найти. Всю ночь себя контролировал, и мысли свои тоже.

Последним предложением дух из меня выбивает.

– Нам не обязательно ехать куда-то. В смысле в больницу, – произношу, входя в общую гостиную, после недолгих сборов. – Мне уже лучше. У тебя встреча на сегодня была запланирована, – перед отъездом изучила всё его расписание.

– Я перенес на завтра. Сегодня буду распекать тебя за безответственность. Если бы меня рядом не оказалось? Только подумай: ты одна в чужой стране и приступ случается?! Думать не хочу о таком.

Тимур уже полностью собран. В светлых брюках и белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, он, собственно, как и в любой другой одежде, выглядит невероятно привлекательным.

Его уверенность в себе и полное владение любой ситуацией покоряют мгновенно. Чувство защищенности не покидает ни на секунду.

– Давай попробуем местную кухню, – передергиваю плечами, в кеды ныряя.

– Ага, мечтай, Эми, – усмехается Тимур. – Мастерски ты тему меняешь, но ничего не выйдет. У меня от тебя руки трусятся, – протягивает вперед ладонь с идеальными длинными пальцами.

– Они не трусятся, – провожу кончиком языка по нижней губе от волнения.

Тимур замечает, впиваясь взглядом в мой рот.

Мне очень хотелось бы у него узнать… Поездка резко перестала быть деловой, хотя и до этого сомнительно было всё. Безрассудство во мне обороты набирает. Очень боюсь сорваться и глупость выкинуть какую-нибудь. Тимур мне ничего не предлагает, ни к чему не подталкивает. Ведь так?

– Как же? Смотрю на тебя – такую красивую, и всего потряхивает.

Я останавливаюсь, чуть ли не спотыкаясь, чего уже не было много лет.

– Давай-давай, пошли, – приобнимает меня, кладя ладонь на мою спину. – Не думаю, что я тебя удивил.

Ещё как!

В своём восприятии я не сильно отличаюсь от той неуклюжей, несуразной девчонки с двумя косичками, какой была много лет назад. Несмотря на то, что ходить теперь я могу без покачиваний из стороны в сторону, и ноги мои стали образцово ровны, уверенности в себе больше не стало. Я в принципе не мыслю категориями – «красивая», «некрасивая». Оцениваю себя исключительно с точки зрения достижения целей поставленных. Так было и в гимнастике, когда я выиграла первый в своей жизни детский чемпионат, пришло понимание: я не так уж плоха, и с программированием, когда мы Тиль в жизнь воплотили, я поняла, что в голове что-то есть.

В частной клинике мы проводим три с половиной часа. Выходя, чувствую себя выжатой. Неудивительно: кровушки моей выпустили очень много. Такое чувство, что она нужна была всем. Полы что ли ей мыть собрались?

Тимур, идущий рядом со мной, напряжен.

– Как так вышло, как твои родители смогли допустить? У меня в голове не укладывается, – качает головой пораженно. Он всё время был рядом, общался с медперсоналом.

– Спортивная база, в которой я занималась, была далеко от военного городка, где мы жили с семьей. Вокруг части километрах в пятидесяти не было никаких секций спортивных. Два года мы ездили с мамой по четыре раза в неделю на тренировки. Утром выезжали на общественном транспорте, к ночи возвращались по темноте. Остальные дни я дома занималась. А когда предложили в сборную региона вступить, и того хуже стало. Расстояние увеличилось в несколько раз, ездить туда обратно каждый день стало невыносимо. Я бросать не хотела. Родители позволили мне жить в школе-интернате при сборной. Мама особо не в курсе была, что у меня происходило. Я их очень любила и не хотела расстраивать. Когда мы выходные проводили вместе, только хорошее рассказывала.

Тимур лично мне дверь автомобиля придерживает, оставляя водителя стоять позади него самого.

– У отца возможности перевода не было? – спрашивает, опираясь о крышу авто, когда я забираюсь на сидение.

Отрицательно качаю головой. Мы не знали, чем именно он занимался, но учитывая, что в России не нашлось подходящего места, глупо было надеяться, что нас из-за моей прихоти могут ближе к Бишкеку переселить. Просить маму со мной переехать… Надо было просто видеть её отношение к папе. Все вопросы бы разом отпали.