Глава 12

После происшествия с сеткой команда, несмотря на потрясение, с трудом доставила «раненого» манекена к финишу. Марков, наблюдавший за происходящим в бинокль, остался разочарован.

Вернувшись на базу, Алина ощущала себя опустошенной. Тяжесть промокшей экипировки, холод, пронизывающий до костей, и, самое главное, мучительное воспоминание о его безумном взгляде, дрожащих руках и поцелуе в висок у края обрыва — всё это не давало ей покоя. Она направилась в барак, который делила с Людой и другой медсестрой. Девочки уже были там и оживленно обсуждали прошедший день.

— Ты сегодня герой, Аля! — воскликнула Люда. — Наш «Щуп» чуть не побелел, когда ты сорвалась. Я думала, он сам с сетки свалится, пока к тебе пробирался. Долго он тебя там, «успокаивал», пока ты в себя приходила?

Алина ничего не ответила, только сняла мокрый бронежилет. Ей нужно было побыть в одиночестве, но в переполненной палатке это было невозможно. Она села на свою койку и закрыла глаза, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Внезапно за дверью послышались приглушенные голоса, затем раздался резкий стук.

— Врач Светлова. Срочно к начальнику госпиталя, — прозвучал знакомый голос. Это был Глеб, но говорил он непривычно официально и отчеканенно, словно на параде.

Люда удивлённо подняла брови. Алина, стиснув зубы, быстро накинула сухой халат поверх промокшей одежды и вышла.

Он ждал её в тёмном проходе между бараками. Его фигура растворялась в тени, лицо было невозможно разглядеть, но в его напряжённой позе читалось что-то сжатое, как пружина.

— За мной, — коротко бросил он, не глядя на неё, и направился прочь от освещённых окон, в сторону складов ГСМ, где по вечерам не было ни души.

Он шёл быстро, не оглядываясь, и она едва поспевала за ним. Сердце колотилось где-то в горле от странного предчувствия и возбуждения. Он свернул к дальним полуразрушенным складам, куда редко заглядывали даже патрули, и остановился у тяжёлой покосившейся двери одного из ангаров. Ржавый металл предательски скрипнул, когда он толкнул её, пропустил Алину вперёд в непроглядную черноту и, шагнув следом, захлопнул дверь, повернув массивный засов изнутри с глухим окончательным щелчком.

Тишина. Гулкая, глубокая, нарушаемая лишь их дыханием и редкими каплями воды, стекавшими с прохудившейся крыши. В воздухе витал запах пыли, машинного масла и холода. Лунный свет пробивался сквозь разбитые стёкла фонаря под потолком, выхватывая из мрака гигантские, покрытые ржавчиной станки, напоминавшие скелеты доисторических чудовищ.

Вдруг он резко развернулся к ней, выйдя из тени в полосу лунного света. Лицо у него было бледным, черты заострёнными, а в глазах бушевала не только ярость, но и нечто более страшное — леденящая, белая ярость, смешанная с паникой, которую он уже не мог сдерживать.

— Ты что, совсем с ума сошла? — выпалил он, не давая ей опомниться. Голос его был низким, сдавленным, как будто слова выдирали из него силой. — Ты хоть думала, что делаешь? Я же кричал тебе остановиться, приказывал!

— Я думала, что справлюсь! — ответила она, и накопившаяся за день обида, стыд и адреналин вырвались наружу. — Не хотела быть обузой! Не хотела, чтобы над нами снова смеялись, как над беспомощными.

— Пусть смеются! — его голос сорвался на рычащий полушёпот. Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение, витающее в воздухе, как перед грозой. — Мне наплевать на всех! Важно, чтобы ты была жива! Жива, понимаешь?! А ты лезешь, как слепая... — он замолчал, сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Что, я теперь твоя вечная обуза? — бросила она, сама удивляясь своей дерзости. — Мне теперь каждый раз разрешения у тебя спрашивать?

— Да! — выкрикнул он, и в этом слове не было приказа. В нём звучала отчаянная, голая мольба. — Потому что если с тобой что-то случится... если ты... — он сглотнул, не в силах закончить фразу. — Когда ты сорвалась, у меня мир перевернулся. В глазах потемнело. Я перестал думать. Я знал только одно: должен тебя поймать. Любой ценой.

Он выдохнул признание, и оно повисло в воздухе, обнаженное и пугающее, без капли романтики, только правда человека, который дошел до края.

Алина замолчала. Гнев исчез. Она увидела его не как сапера или солдата, а как мужчину, который только что столкнулся со своим самым страшным кошмаром, и этот кошмар носил ее имя.

— Глеб… — тихо начала она.

Он не дал ей договорить. Что-то в нем надломилось. Все барьеры и шлюзы контроля, которые он возводил годами, рухнули мгновенно.

— Заткнись, — прошептал он хрипло и отчаянно. — Просто молчи.

Он поцеловал ее. Не как любовник, а как утопающий, хватающийся за последнюю соломинку. Его губы крепко нашли ее губы, у нее перехватило дыхание. Это был не поцелуй, а захват — попытка вобрать ее в себя и спрятать от любой угрозы. Его руки больно впились в ее плечи, прижимая к стене ангара, а она ответила с той же яростью, цепляясь за его куртку и вставая на цыпочки, чтобы быть ближе. Это была борьба без правил, где страх, гнев и запретное желание переплелись в тугой узел.

Когда они отстранились, чтобы глотнуть воздуха, он не отпустил ее, уперевшись лбом в ее лоб. Его глаза были закрыты, веки подрагивали.

— Я не знаю, что делать, когда ты рядом, — прошептал он дрожащим голосом. — И когда тебя нет — тоже не знаю.

— Ничего не надо делать, — выдохнула она, коснувшись его щеки. — Просто будь.

Он открыл глаза, и в них была не ярость, а бесконечная нежность и боль. Его пальцы, которые все еще лежали на ее плечах, разжались и медленно поднялись к ее лицу, с трепетной осторожностью касаясь висков, скул и губ.

— Скажи «нет», — прошептал он, в его взгляде читалась отчаянная попытка сохранить рассудок. — Скажи «нет», и я уйду. Больше никогда не подойду. Но если промолчишь… — он сглотнул, — я не ручаюсь за себя.

Алина ничего не сказала. Она подняла руку и положила ладонь ему на грудь поверх грубой ткани куртки, чувствуя под ней бешеный стук его сердца. Это был ее ответ.

Что-то в нем окончательно сломалось. Сдержанность, дисциплина, холодный расчет — все исчезло, оставив только первобытную сущность. Его губы снова нашли ее губы, но теперь не в яростном захвате, а медленно и глубоко, исследуя. Это был поцелуй человека, который наконец позволил себе коснуться того, чего больше всего желал. В нем была вся накопленная нежность, ужас возможной потери и облегчение от того, что она здесь, живая, в его руках.

Его руки соскользнули с ее лица, прервав поцелуй, чтобы снять куртку и бросить ее на ближайший станочный стол, создавая грубое, но нужное ложе. Затем его руки вернулись к ней, и теперь в них не было ни тени неуверенности. Только хищная целеустремленность.

Он снял с нее халат, а затем и футболку, которая бесшумно скрылась в темноте. Холодный воздух обжег ее кожу, но его горячие ладони тут же согрели её, скользя по ребрам, талии и груди. Он наклонился, и его губы проложили жгучую тропу от ключицы к соску, который тут же затвердел от влажного прикосновения его языка. Алина вскрикнула, её пальцы впились в его коротко стриженные волосы, притягивая его к себе.

Он вынудил ее отступить к куртке, и её спина соприкоснулась с холодным металлом станка. Контраст между ледяной сталью и пылающей кожей его торса, который она освобождала от футболки, был ошеломляющим. Его тело в призрачном свете луны выглядело гимном функциональной силы: каждый мускул, каждая вена, каждый шрам — это была летопись его выживания. Она целовала эти шрамы на его плечах, груди и животе, а он стонал, его пальцы впивались в её бедра.

Он опустился перед ней на колени, его лицо оказалось на уровне её живота. Его губы и язык скользнули по впадине пупка, затем ниже, к краю её штанов. Одним резким движением он расстегнул их и стянул вместе с бельём. Холод мгновенно коснулся её обнажённой кожи, но его влажное и обжигающее дыхание стало новым источником жара. Он не просто прикасался к ней. Он изучал её с той же безжалостной сосредоточенностью, с какой искал мины, находя каждую чувствительную точку и заставляя её вздрагивать, выгибаться и терять дар речи. Её прерывистые стоны отзывались от металлических стен, смешиваясь с его тяжёлым дыханием.

Когда она уже находилась на грани, дрожа и не в силах произнести ни слова, он поднялся. Его штаны были расстегнуты, и она увидела его — мощного, возбуждённого и готового. В его глазах не было сомнения. Было решение. Он подхватил её под бёдра, приподнял и вошёл в неё одним долгим, неумолимым движением, заполняя её до предела.

На мгновение он замер, закрыв глаза, и его лицо исказила гримаса едва ли не боли от невероятной интенсивности. Затем он начал двигаться. Не торопясь, но невероятно глубоко, каждый толчок доводил до предела, будто пытаясь впечататься в самую её сущность. Это не было любовью. Это было слияние, жестокое и прекрасное, утверждение жизни перед лицом вечной смерти. Он удерживал её, прижав к станку, и каждый его толчок впечатывал её в холодный металл. Она обвивала его ногами, принимая его ещё глубже и отвечая встречными движениями бёдер.

Он поймал её ритм, и их движения ускорились, стали более агрессивными. Глухие звуки их тел, шлепки кожи, его хриплое рычание и её сдавленные крики создавали первобытную симфонию в этом заброшенном месте. Он наклонился, взял её сосок в рот, и она резко вскрикнула, откинув голову назад. Её ногти вонзились ему в спину, и он издал глухой стон, ускоряя темп и доводя их обоих до предела.

Когда она достигла кульминации, её тело содрогнулось в судорожной волне, сжимаясь вокруг него. Это стало его сигналом. Он издал хриплый звук, вошёл в неё в последний раз и излился горячими потоками, зарывшись лицом в изгиб её шеи.

Они оставались в таком положении, пока эхо их стонов не растворилось в тишине. Затем он осторожно опустил её на ноги, но не отпустил, крепко прижав к себе. Его объятия были настолько сильными, что ей показалось, будто её рёбра могут сломаться. Его губы шептали ей что-то неразборчивое — не слова, а лишь хриплые звуки облегчения и удивления.

В холодном полумраке они молча одевались, избегая смотреть друг другу в глаза. Когда последняя пуговица была застегнута, он взял её за подбородок и заставил взглянуть на себя. Его взгляд был тёмным, серьёзным и абсолютно ясным.

— Это не была ошибка, — произнёс он твёрдо, и каждый звук звучал как клятва. — И это не конец. Это только начало. Ты поняла?

Она кивнула, не произнося ни звука.

— Завтра в шесть, — его голос стал деловым, но в нём чувствовалась уверенность сообщника, человека, с которым теперь у неё был общий, самый важный секрет. — Марков даёт нам задание. Нужно проверить старые склады на заброшенном фармзаводе на наличие медикаментов. Ты — как эксперт. Я — как охранник и носильщик. Мы будем вдвоём на «буханке».

Он сказал это, но оба понимали, что это не просто задание. Это был их шанс вырваться из клетки базы, из-под всёвидящих глаз, и просто побыть мужчиной и женщиной. Даже если это будет на краю опасной зоны.

— Я буду готова, — ответила она хрипло, но решительно.

Он вновь, стремительно и почти грубо, прижался губами к её устам, запечатывая их безмолвный уговор, и растворился во мраке, оставив дверь ангара чуть приоткрытой.