Глава 14

Обратный путь начался под низким, свинцовым небом, предвещавшим беду. Гружёная ящиками «буханка» тяжело взбиралась на разбитые подъёмы. Алина смотрела, как пальцы Глеба уверенно работают с рычагом КПП, но в уголках его глаз читалась та же напряжённая чуткость, что и в подвале завода. Он сканировал дорогу, ища не только ямы, но и признаки засад.

Первая крупная капля шлёпнулась о лобовое стекло. Потом ещё одна. Через минуту дождь хлул стеной, превращая дорогу в месиво, а видимость — в ноль. Глеб снизил скорость почти до ползучей, щурясь, пытаясь разглядеть край колеи.

— Чёрт, — тихо выругался он. — Давно не было такого ливня. Грунт поплывёт.

Он оказался прав. «Буханка», преодолевая очередной подъём, вдруг болезненно дёрнулась, мотор взвыл, и задние колёса беспомощно забуксовали в мгновенно образовавшейся глиняной жиже. Глеб попытался выровнять, сдать назад — безуспешно. Машина сидела прочно, по самые оси.

Он выключил двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только яростным стуком дождя по крыше. Он опустил голову на руль, сдавленно выдохнув.

— Всё. До лучших времён.

— Что будем делать? — спросила Алина, но ответ знала сама.

— Ждать. Сообщить на базу. И искать укрытие. Здесь сидеть нельзя — машина как мишень на открытом месте.

Он взял рацию, но помехи от грозы были такими сильными, что разобрать что-либо было невозможно.

— «Шприц», это «Щуп». Попали в грязь, вынужденная остановка. Ждём улучшения погоды. Ориентировочно задержимся на несколько часов. Приём.

Из динамика послышался лишь треск и невнятные обрывки слов. Он попробовал ещё раз, затем отключил.

— Должны были услышать. Но помощь не вышлют — не из-за такой ерунды. Придётся пережидать. Я видел сарай в паре сотен метров назад. Пойдём туда.

Они надели плащи-панамы, взяли самое необходимое из аптечки и сухих пайков, и выскочили под ледяные струи. Вода заливалась за воротник, тут же промочив одежду насквозь. Они бежали, спотыкаясь по раскисшей земле, к тёмному силуэту сарая, едва видному сквозь водяную пелену.

Сарай оказался полуразрушенным, но крыша ещё кое-как держалась. Внутри пахло прелым сеном, мышами и сыростью. Зато было относительно сухо и не продувалось. Глеб быстро, профессиональным взглядом оценил укрытие: один вход, маленькое окно под крышей, стены крепкие. Безопасно.

Они сбросили мокрые плащи. Одежда под ними тоже была влажной. Он достал из своего рюкзака сухой брезент, расстелил его в самом сухом углу, на остатках старого сена.

— Раздевайся, — сказал он без предисловий. — Выжми одежду, разложи сушиться. Иначе простудишься.

Они разделись, стеснение растворилось в простой необходимости выжить. Мокрую одежду развесили на торчащих балках. Он достал термос с ещё тёплым чаем, отдал ей, а сам начал раскладывать сухой паёк. Действовал молча, эффективно. В свете его налобного фонаря его тело — рельефное, покрытое шрамами и синяками — казалось высеченным из мрамора. Он не стеснялся своей наготы, она была для него таким же инструментом, как и всё остальное.

Они сидели на брезенте, прижавшись друг к другу для тепла, пили чай и слушали, как буря бушует снаружи. Грохот грома, вой ветра, яростный стук дождя по кровле — всё это создавало ощущение хрупкого, но нерушимого кокона. Они были здесь, вместе, запертые стихией. И база, война, долг — всё это осталось там, по ту сторону ливня.

Глеб вдруг заговорил, не глядя на неё, уставившись в темноту.

— Я всегда ненавидел грозу. Не из-за страха. Из-за шума. Он заглушает всё. Не слышно щелчка, хруста, скрипа. Невозможно работать.

— А сейчас?

— Сейчас… — он обернулся к ней, и в его глазах в тусклом свете фонаря отражались молнии. — Сейчас я слышу только твоё дыхание. И это… хорошо.

Он протянул руку, коснулся её мокрых волос, откинул прядь с лица. Его пальцы были тёплыми и грубыми. Прикосновение было простым, но оно сожгло последние преграды. Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисло то самое молчание, полное невысказанного, что было в машине, только теперь ему некуда было деваться.

Он наклонился и поцеловал её. На этот раз не яростно, не отчаянно. Медленно, глубоко, с неподдельным, исследующим любопытством, будто пробуя на вкус её губы впервые. Она ответила, её руки сами потянулись к его лицу, к шершавой щетине на щеках, к влажным от дождя вискам.

Он отстранился, его дыхание стало прерывистым. Его глаза в полумраке горели серьёзным, почти суровым огнём.

— Здесь, сейчас… это только наше, — прошептал он. — Никакой войны. Никаких приказов.

— Только мы, — кивнула она, чувствуя, как внутри всё замирает в сладком ожидании.

Он снял с головы фонарь и отложил в сторону, оставив их освещёнными лишь редкими вспышками молний, которые на мгновение выхватывали из мрака его напряжённые плечи, её бледную кожу. В этом мерцающем полумраке всё приобретало сюрреалистичную, обострённую чувственность.

Он снова коснулся её, но теперь его руки знали дорогу. Они скользнули по её ключицам, ладонями обняли изгиб груди, большие пальцы провели по уже твёрдым, ждущим соскам. Она вскрикнула от прикосновения, выгнувшись навстречу. Его губы последовали за руками, он опустил голову, взял её сосок в рот, и влажный, горячий вакуум его губ заставил её вцепиться пальцами в его коротко стриженные волосы.

Он не спешил. Он исследовал каждую деталь её тела при свете вспышек: вкус кожи на внутренней стороне запястья, трепет живота под поцелуями, реакцию на прикосновение языка к пупку. Он заставлял её стонать, её тело извивалось на грубом брезенте под его ладонями и губами. Когда он опустился ниже, раздвинув её бёдра, его дыхание обожгло самую сокровенную часть её, и она закричала, когда его язык нашёл её клитор, начав двигаться с той же методичной, безжалостной точностью, с какой он разгадывал мины. Только сейчас его целью было не обезвредить, а взорвать, довести до неконтролируемого, ослепительного финала.

Она кончила с тихим, надрывным стоном, её тело билось в конвульсиях, и он не останавливался, пока последние спазмы не утихли. Потом поднялся над ней, его лицо было влажным, а глаза — тёмными, полными животного торжества и нежности одновременно. Он взял её руку, положил себе на грудь, чтобы она чувствовала бешеный стук его сердца.

— Теперь ты, — прошептала она, садясь и заставляя его лечь на спину.

Она изучала его тело при свете молний, как он изучал её. Её губы и язык прошли по каждому шраму на его груди и животе, как будто пытаясь залечить старые раны силой прикосновения. Её пальцы обхватили его мощное, твёрдое возбуждение, и он застонал, запрокинув голову. Она ласкала его, сначала нежно, потом всё увереннее, слушая, как его дыхание сбивается, как мускулы на животе напрягаются под её ладонью.

Когда он уже был на грани, он резко усадил её, развернул спиной к себе и притянул к своей груди. Его руки обхватили её под грудью, его губы прижались к её шее.

— Смотри, — хрипло прошептал он ей в ухо, указывая головой на окно, в котором в очередной вспышке мелькнули залитые дождём поля. — Смотри на бурю. И чувствуй меня.

И он вошёл в неё сзади, одним плавным, неумолимым движением, заполнив её полностью. Она вскрикнула, её пальцы впились в его бёдра. Он не начал двигаться сразу. Он дал ей привыкнуть к этому чувству полного обладания, к его размеру, к жгучей близости. Потом его руки скользнули вниз, к её лобку, и он снова нашёл её клитор, в то время как его бёдра начали мерный, глубокий ритм.

Это было неистово. Он держал её, как якорь, а она полностью отдалась на волю его движений, каждое из которых било точно в цель. Молнии озаряли их сплетённые тела, отбрасывая гигантские, танцующие тени на стены сарая. Грохот грома сливался с их стонами, вой ветра — с его хриплым шёпотом её имени. Он доводил её до края снова и снова, его пальцы и его член работали в идеальной, слаженной гармонии, выжимая из неё одну волну наслаждения за другой.

Когда её тело уже дрожало от переизбытка ощущений, он ускорился, его движения стали резче, животнее. Он одной рукой крепче прижал её к себе, а другой зажал ей рот, заглушая её крик, когда очередной оргазм накрыл её с такой силой, что в глазах потемнело. Его собственное семя излилось в неё горячими, мощными толчками, и он издал сдавленный, дикий звук, вонзившись в неё в последний раз и замирая, прижавшись лицом к её мокрой от пота спине.

Они так и остались — сидя, слившись воедино, пока их дыхание не выровнялось, а буря снаружи не стала стихать, переходя в ровный, убаюкивающий шум дождя. Он осторожно вышел из неё, развернул и прижал к себе, укрыв своим телом.

Они не говорили. Слова были лишними. Всё было сказано телами, взглядами в свете молний, тем, как он теперь держал её — не как трофей, а как самое ценное, что ему удалось спасти и защитить в этой проклятой войне.

Он поцеловал её в макушку.

— Спи. Я буду на страже. Утро будет тяжёлым.

Она кивнула, прижавшись щекой к его груди, слушая, как его сердцебиение успокаивается, сливаясь с шумом дождя. Впервые за многие месяцы она чувствовала себя не просто в безопасности, а дома. А домом был этот разрушенный сарай, запах сены и его кожи, и крепкие руки вокруг. Война ждала за порогом. Но здесь, в этой тихой бухте посреди бури, они украли для себя целую вечность.