Глава 35

Утро Весты началось с просьбы Макса никуда не выходить. Точнее, утро началось чуть раньше, когда ее разбудил его топот. Она усиленно делала вид, что спит.

В общем, появления хозяйки гость так и не дождался, поэтому вскоре постучал в дверь спальни.

Веста натянула покрывало до подбородка и произнесла:

— Входи!

Макс тут же открыл дверь и быстро зашел внутрь. Вид вполне себе бодрый и боевой, настрой решительный.

Как, ну как ему удавалось выглядеть так, будто крепко спал до утра? Веста знала, что это не так: ночью Макс старался ходить тихо, но она слышала, что он много раз вставал и ходил на кухню. Похоже, как и она, уснул лишь под утро — если вообще уснул.

— Так что, я могу надеяться на твою благоразумность? — подытожил он свой монолог.

Он всматривался в лицо Весты, видимо, пытаясь понять, готова ли та внять его просьбе. До этого что-то рассказывал о важных делах, но Веста пропустила мимо ушей вообще всё, кроме того, что ее оставят в покое на целый день. Невиданная роскошь!

— Да-да! — Она торжественно пообещала ему никуда не выходить, для пущей убедительности усиленно закивала.

Когда закрыла за ним дверь, облегченно выдохнула.

Она бы даже от радости сплясала еще во время его речи, но до сих пор помнила тот позорный танец, что он видел, и сдержалась. Возвела руки к небу и улыбнулась, только когда заперла дверь на все замки.

Одна, наконец-то одна! Не надо слушать ничье вранье, кому-то подчиняться. «Целый. День. Принадлежит. Только. Мне!» — ликовала она.

Конечно, скоро наступит вечер, и Макс вернется, будет лгать и изворачиваться, но это только вечером. А пока можно позволить себе провести несколько часов, не думая ни о чем.

Однако ночь без сна всё же сказалась, и вместо того, чтобы, к примеру, прибраться, или разобрать чемодан с вещами, или подумать о будущем, Веста прилегла на кровать «на пять минуточек» и самым позорным образом уснула.

Разбудил ее звонок мессенджера. Она нехотя нащупала телефон на тумбочке и посмотрела на экран, чуть приоткрыв левый глаз. И тут же подскочила в кровати, второй рукой приглаживая волосы. Звонок был от сестричек, причем групповой. Третьим был отец.

Она взяла трубку, и девчонки наперебой заверещали:

— Веста, Веста, привет!

Они по очереди засовывали свои прелестные носы чуть ли не в камеру и пытались отобрать друг у дружки телефон.

Тут подключился и отец.

— Здравствуйте, мои девочки любимые! Как вы? — Он словно расцвел, а улыбка была самой что ни на есть искренней.

— Я уже чемодан собрала! — радостно воскликнула Даша.

— А я свой еще вчера, бе-бе-бе, — показала язык сестре Маша и добавила уже нам: — А еще подарочки вам везу!

Только теперь Веста вспомнила, что уже через несколько дней девчонки приедут сюда на каникулы. Как могла забыть?

Они что-то еще рассказывали наперебой, а Веста вдруг словно впервые увидела, с каким воодушевлением отец реагировал на их болтовню.

Минут через десять запал близняшек иссяк, и они помчались вершить свои важные дела. Веста положила телефон на прикроватную тумбочку и начала бездумно грызть ноготь, хотя думала, что от этой детской привычки избавилась давным-давно.

Ее словно мешком по голове ударили. Веста думала, что сюрпризы касательно отца закончились. Однако складывалось ощущение, что в небесной канцелярии составили план и вываливали правду частями, давая немного времени отдышаться и переварить. Прямо как спортсмена готовили брать высоту за высотой — постепенно. Только тут какие-то антирекорды получаются... Вот, пришла пора для очередного. И, похоже, последнего.

Веста наконец-то окончательно осознала то, что отказывалась видеть всю свою жизнь: отец переставал быть ледяной скалой, когда речь заходила о близняшках. Его лицо словно преображалось, когда он смотрел на них. И как смотрел... с гордостью, нежностью, любовью. Так, как никогда не смотрел на нее.

Память тут же угодливо подсунула кучу воспоминаний: вот отец встречает девчонок из летнего лагеря, поднимает и кружит обеих; вот наклоняется, целует каждую в щеку, желает спокойной ночи; вот усаживает обеих на колени, и они весело хихикают над каким-то рассказом. И так далее и тому подобное.

Веста всегда думала, что отец в целом не любил «телячьих нежностей» и потому всегда держал дистанцию, а близняшек обнимал, так как не хотел лишать хоть какой-то ласки, ведь они были лишены материнской. Но пора посмотреть правде в лицо: дело совсем не в этом. Он не хотел обнимать именно ее.

Непоколебимая уверенность в том, что родитель всегда любит всех своих детей, приказала долго жить. И если до этого Веста поняла, что отец ее не любит, то теперь новый неумолимый факт предстал во всей красе: и не любил никогда. И тут уж не прикрыться фразой «любит, но странною любовью».

«Что я ему сделала? Чем не угодила? — гадала она и никак не могла найти ответа. — Я же всё делала, как он хотел! Всё! Обожала, отступалась от своих желаний, отказывалась от планов, соглашалась...»

Веста горько хмыкнула: пришло время перестать себя обманывать — невозможно наполнить дуршлаг. Нельзя выклянчить любовь, вот у нее и не получилось.

Она сидела на кровати, и боль отверженности и ненужности разъедала ее душу, словно кислота. Хотелось скулить от отчаяния, ведь, получается, она с момента рождения оказалась не нужна самому важному мужчине в жизни каждой девушки.

Понятно, почему до этого отказывалась видеть и принимать суровую правду: та низвергла Весту в темный-темный колодец. Глубокий и очень холодный. А потом сверху задвинулась крышка, и Веста осталась одна в звенящей тишине.

Слезы душили, и она схватила подушку, чтобы закрыть ей лицо и закричать громко-громко. Надрывно. Веста плакала до тех пор, пока вместо раздирающей боли не осталась пустота.

Какое-то время она побыла в этой пустоте и тишине, а потом убрала подушку и выпрямилась. Дверь в прошлое закрылась.

В голове словно что-то щелкнуло. Теперь Веста знала, что делать.