Глава 36. Саша

Зал суда наполняется людьми, кто-то переговаривается, шуршит, смеется. Когда тебя это не касается лично, можно позволить себе разные эмоции. Когда на скамье подсудимых отец, которого любишь больше всех на свете, хочется приказать всем заткнуться и не обсуждать это. Не сейчас. Не при нас.

Человеческая фантазия противная вещь на самом деле. Она рисует худший исход. Адские варианты того, чем все закончится. Тюрьма, срок, колония.

Я не хочу об этом думать. Отгоняю настырные мысли.

Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Ощущение, что мой путь начался тут, тут и заканчивается. Это наше с ним кольцо. Крепко связало. Юра не взял самоотвод от этого дела. Мы не разговаривали очень давно и я не знаю, что он придумал. Придумал ли? Нет никакого плана.

Все, что мне остается, доверять. Как бы не злилась на него за его поступки, но в душе понимаю, что он делает это не просто так. Он ничего не делает просто так. Верю, что все было по- настоящему у нас. И мы будем вместе, когда все это закончится.

Чем ближе к началу, тем сильнее потряхивает. Вот-вот увижу папу и Юру. Я так соскучилась по обоим. Обоих хочу обнять, собрать у себя на кухне, познакомить. Но в текущем положении дел это кажется анекдотом.

Внутренняя дверь открывается в зал вводят папу. Осунувшийся, уставший. Осматривает зал, ищет меня.

— Пап, — на меня накатывает до хрипоты. Я срываюсь с места к нему. Он тоже дергается. Его останавливает сопровождающий, меня пристав. Нам не хватает пары метров, чтобы обняться.

— Пустите к нему, — молю смахивая слезы. — Я только обниму.

— Не положено.

Заглядываю в глаза охраннику, там безразличие.

— Алексей, — слышу знакомый голос за спиной, — проверь документы у тех мужчин на последнем ряду.

— Есть, — отзывается охранник. Я оборачиваюсь, пересекаюсь взглядами с Домбровским, он взглядом показывает на папу и проходит мимо. Ловлю минуты, пока охранник отошел и бросаюсь к папе, но уже без криков.

— Папочка, я люблю тебя. — Крепко обнимаю, целую.

— Саша, не плачь. Все, что ни делается, к лучшему. Я тебя люблю.

Мне дают десять секунд, потом просят занять свое место.

Юра за столом, листает документы. Кто бы мне сказал, что творится у него внутри. О чем он думает. Почему все так сложно. Почему нельзя просто к нему подойти и сказать, что я очень скучаю. Обнять, поцеловать, поехать к нему. Лежать и просто смотреть друг на друга.

Все затихают, поднимаются, в зале появляется судья. Все, что мне остается — это доверять прокурору. Как бы странно это не звучало.

Начинается заседание. Я перекрещиваю пальцы, сжимаю их до боли и замираю. Когда слово предоставляется прокурору, кажется, и вообще дышать перестаю. Пытаюсь ловить каждое слово, но что-то пропускаю, слышу лишь какие-то обрывки слов. В голове то шумит, то в жар бросает.

Юра зачитывает ту же обвинительную речь, что читал на первом слушании. Голос уверенный, серьезный.

Я решаюсь поднять на него глаза. Он все эмоции сейчас вогнал за этот китель, вместо сердца себе железную болванку вставил? Я не понимаю. Это тактика такая, что ли? Звучит обвинение. Ни слова про оправдание.

Я успокаиваюсь. Юра обещал. Сам разложил все, понял, что папу подставили. Просто у него роль такая. Обвинение. Я не понимаю, как он все это выкрутит, чтобы папу оправдали. Это какая-то слишком сложная для меня партия.

Выступает потерпевший, повторяет заготовленную еще для первого слушания речь. Выступает свидетель, подтверждает все. Прокурор задает вопросы, уточняет.

Я ничего не понимаю. Как будто мы в игру играем, а правила знает только Юра. Как и махинации, при которых точно можно выиграть. Меня как свидетеля не вызывают.

На той части записей, что удалось восстановить, ничего не нашли.

Даже я, не разбираясь особо, понимаю, что из этого не выбраться. Это срок. Адвокат еще пытается привести какие-то доводы, но все условное. Кто будет смотреть на характеристику с места работы, выписку из полиции, когда тебя обвиняют в получении взятки?

Прокурор зачитывает обвинительную речь и просит четыре года лишения свободы. На меня не смотрит. Я не понимаю, как?! Адвокат в противовес зачитывает оправдательную речь.

Судья объявляет перерыв и удаляется.

Я смотрю на папу. Он улыбается. В таком напряженном моменте находит силы улыбаться. Я не могу.

Адвокат вздыхает, напряженно жует губы. О чем-то говорит по телефону.

Юра перечитывает материалы дела. А смысл, если он сказал все, что хотел. Напряжен и собран. Я ловлю каждое его движение, хочу встретить взгляд. Сейчас понимаю, что мне и слов от него надо. Я все пойму. Видела его разным и точно отличу надежду и отчаяние.

Наконец, отрывает взгляд от бумаг. Естественно скользит по участникам процесса.

Встречаемся взглядами. Врываемся в душу друг другу. Раз. Он поджимает губы и опускает глаза. Затем голову. Вздыхает.

Для меня каждое микродействие, как глава в книге. А вместе история, где он сожалеет.

Машу головой из стороны в сторону. Я не верю.

Не верю, что он ничего не смог сделать. Не верю, что позволит вот так просто посадить отца. Не верю, что это важнее меня. Не верю я! Не хочу верить.

Подойти к нему, выяснить, попросить еще отсрочку в деле? Я могу. А если наврежу? Или еще хуже сделаю? Да что происходит?! Почему так долго?

Мутить начинает от этого состояния. Я глубоко дышу, чтобы унять сердцебиение. Пытаюсь расслабиться, как сама учу пациентов, чтобы не так болело. Но тело настолько зажато, что я мечтаю, чтобы это все наконец закончилось.

Судья возвращается. Долго и муторно перечитывает все материалы дела. Я или умру тут, или воскресну.

— Суд приговорил признать Елисеева Сергея Евгеньевича виновным в совершении преступлений, предусмотренных пунктом «б», «в», части четыре статьи двести девяносто УК РФ. Я сжимаю губы, чтобы заглушить голос, хочется плакать и кричать о несправедливости. Только слезы остановить нельзя. — И назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на пять лет с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. Штраф в размере один миллион пятьсот тысяч рублей с лишением права занимать должности на государственной службе, связанные с выполнением организационно-распорядительных, административно-хозяйственных функций государственных органов, органов местного самоуправления сроком на три года. Подсудимый, ясен ли вам приговор?

— Да, — обреченно кивает папа.

— Вы можете обжаловать его в течение пятнадцати дней с момента оглашения. Судебное заседание окончено.

Нет. Ну, нет. Ловлю папин взгляд. Он злится на меня, что не слушаю его, плачу. А я не могу это принять. Так надолго расстаться с ним. Никогда не соглашусь.

Я хочу туда, к нему. С ним. Если бы только можно было.

Передо мной мелькает Домбровский. Покидает зал суда. Сбегает, трус. На меня накатывает ненависть, гнев, заливает истерикой.

— Ненавижу тебя, — кричу ему в спину. Плечи вздымаются. Юра напрягается. Но продолжает идти и скрывается в двери.

Я поднимаюсь, бросаюсь к папе, чтобы обнять, но мне не позволяют. Теперь никто не заступается, никто не отвлекает, никто не разрешает нам попрощаться. Меня отпускают.

Я хватаюсь за спинку стула, но устоять не могу. Оседаю на пол.

Думала, больно, когда тебя бросают. Но сейчас в тысячу раз больнее. Самый близкий человек оказался за решеткой, а человек, которого люблю, туда его посадил. Не понимаю. Я не понимаю его. Возможно, нет улик, возможно, пока нет доказательств, но зачем это сделал он? Зачем на себя это все взял? Почему оказался на той стороне?

Меня трясет, я умереть тут хочу. Доказать так, что они были не правы. Как будто истерика и слезы могут разжалобить этих тварей и изменить решение. Как жить дальше? Как радоваться, когда самый близкий человек за решеткой? Как собрать себя и найти силы бороться дальше? Как и где?!

— Девушка? — меня кто-то приобнимает и поднимает, усаживает на стул. — Может, вам воды? — передо мной мужчина в такой же прокурорской форме. На него или на его коллегу срабатывает рефлекс. Меня мутит, тошнота к горлу подступает. Закрываю рот рукой.

— Где у вас туалет? — закрываю рот ладошкой.

— Вам плохо? — Киваю.

Мужчина быстро ведет в уборную, показывает дверь. Я едва успеваю закрыться и собрать волосы, как меня выворачивает.

— Да, Домбровский выиграл это дело. — Слышу знакомую фамилию и замираю. Отрываю салфетки и вытираю рот. — Место прокурора района ему теперь точно обеспечено. Я так рад за него. Он этого достоин.

Слезы пересыхают. Озарение как током прошибает. Губы растягиваются в улыбке. Тело пробивает истерический смех. Место прокурора района. Вот почему так дрожал и сомневался. Телефон забирал, номер не записывал. Карьеру захотел построить и меня отыметь. все получить. А на других и плевать. Поэтому и не напрягался с защитой. Не напрягался искать настоящего виновного.

— Да, готовься, скоро погуляем на новом назначении. Счастливо. — Разговор за дверью заканчивается.

Я умываюсь. Смотрю на отражение в зеркале. Там Саша, которую лучше не обижать. Всему есть пределы и границы. Он мои сегодня перешел.

Какая дура. Я доверяла. Влюбилась. За что так со мной?

Так хотелось этого назначения. Лучше бы честно все рассказал. Я бы поняла. Может быть, поняла бы. Мы бы что-то придумали, чтоб это место получить и папу вытянуть. Но вдвоем, а не поодиночке.

Я могу испортить его карьеру по щелчку пальцев. Но не буду. Пусть радуется. Заслужил же. Пусть радуется, работает, а думает о другом.

Он убил мою душу, я хочу взамен расправиться с его. Раскромсать, поджечь, чтобы больно было так же как мне.

Я принадлежала ему. Ему нравилось это. Тянуло ко мне. Свадьба. Новый год. Виагра. Выходные. Нельзя это сыграть или сымитировать. Его тянуло физически, хоть он и сопротивлялся.

Но есть вещи, которые нельзя остановить в один миг, даже его стальное прокурорское сердце дрогнет.

— Девушка, все в порядке? — спрашивает мужчина за дверью.

— Да, — стираю остатки слез и выхожу. — Простите, я перенервничала.

— Тут такое бывает. — Улыбается. А Домбровский, когда только познакомились, вообще не проявлял эмоций. Такие разные.

— Подскажите, а где я могу найти прокурора, который только что вел дело?

— У нас много дел проходит и много прокуроров. Кто именно?

— Юрий Александрович Домбровский.

Надо посмотреть его приемные часы.

— Мне надо сейчас.

— Он может быть занят.

— Я подожду.

Во мне столько боли и ненависти, что я этой силой могу взорвать тут здание. Но сделаю лучше. Я взорву ему сердце и голову так, как он сделал это мне. Хочу, чтобы так же мучился и страдал.

Мужчина стучит в дверь и заглядывает. Я следом.

Небольшой кабинет, везде порядок. Все в папках, документах, строго, по-прокурорски.

— Юрий Александрович, — прокурор стоит лицом к окну, но на голос оборачивается и смотрит то на меня, то на того, кто меня привел. — К вам девушка. — Как будто улавливаю ухмылку, но пропускаю мимо. Не до пошлых шуточек сейчас.

Непонимание быстро сменяется подозрительностью.

— Приговор вынесен, обжалование в установленном порядке. — Юра заполняет паузу стандартной фразой.

— Иди к черту со своими порядками, — огрызаюсь в ответ и иду к нему.

— Павел Юрьевич, оставьте нас, — строго мужчине.

Я приближаюсь. Нас не должны были видеть вместе, так суд окончился. Теперь все безразлично. Дверь за спиной закрывается.

— Я забыла поздравить, — иду к нему решительно. Замахиваюсь в последний момент и внушительно припечатываю ладошкой по щеке. — За очередное удачное дело.

Юра дёргает головой в сторону, но никак не отвечает. Молчит. Как будто ждал и принимает это.

Переводит на меня взгляд. Я не хочу видеть там никакое понимание. Никакое оправдание. Только хочу больнее ему сделать.

— Я понимаю тебя, но нельзя было по-другому. Нет доказательств, чтобы снять обвинение.

— А может ты не хотел их искать?

Как будто я не знаю. Теплое, удобное местечко. Да пусть задохнется на этой работе. И помнит, каким образом она ему досталась.

— Помнишь, я говорила, что снималась в ролике? — Юра сжимает губы, смотрит остро в глаза. Конечно, помнит. — Знаешь, с кем я там была? — Скулы напрягает. Не знает и вряд ли хочет. — С твоим другом. Романом. Мы занимались сексом на камеру. За это я получила очень хорошие деньги. На них отца отпустили под залог. — Юра не дышит. Зрачки расширяются. — Живи теперь с этим. Представляй. Ревнуй. Бойся. А вдруг кто-то узнает, с кем проводил время прокурор, — смеюсь ему в лицо. — Считай, что ты убил не только ту девушку, но сегодня еще и меня.

Юра поднимает руку, чтобы коснуться, но я отстраняюсь. Не хочу его касаний. Не хочу воспоминаний. Хочу дыру в собственной душе, чтобы туда слить все о нем.

— Умерла для тебя.

Разворачиваюсь и ухожу. Он переваривает все. Теперь знает обо мне все. Даже стало легче.

Берусь за ручку, а дверь закрыта не плотно. Мужчина, что меня привел, тут. Сидит на краю стола, руки сложены на груди.

— Все в порядке? Нужна помощь? — отталкивается и поднимается. Все слышал, вероятно.

— Нет.