Глава 40

Нехорошев по привычке листал в компьютере календарь с памятными датами. Он работал в желтом ток-шоу редактором, и самым муторным делом было искать информационные поводы для ежедневной программы. Конец зимы обычно знаменовался хлопотами: у Аси был день рождения, и он долгие годы придумывал подарок и сам составлял букеты. Ася любила ирисы, и он, долго простаивая в цветочных магазинах, вплетал в разноцветную и пеструю канву из маленьких хризантем, садовых розочек и прочей мелюзги ирисовые головы. Цветочницы цокали языком, хвалили его за безупречный вкус. Он оставлял им щедрые чаевые. Сегодня снова был Асин день рождения. Нехорошев маялся, не находил себе места. Он чувствовал себя виноватым и за это ненавидел Асю. За ее вечное мученическое терпение, за то, что перестала быть той звонкой девочкой, которую по молодости хотелось рвать, как Тузику грелку. За то, что в их жизни были моменты какого-то щенячьего счастья, которые саднили сердце, за то, что она верила в любовь до гробовой доски. А сама превратилась в обычную и оплывшую, как свеча, тетку, в которую в одночасье обернулась и его первая жена. Он не любил женщин после сорока двух. В них всех появлялось что-то одинаковое, безысходное. Вечные сорок два года было тете Наде — тусклой, бесформенной женщине, мучившей его ежеутренним творогом и вареньем из тертой черной смородины. В детстве родители, отец, генерал МВД, и мать, заслуженный деятель культуры, сплавляли его к тете Наде в небольшую однушку в Марьиной Роще. Андрюша проводил с ней долгие месяцы и, ненавидя это время, впитывал в себя нелюбовь ко всему, что было причастно к немолодой родственнице. Тетя Надя была набожной и воцерковленной. Каждый день она объявляла Андрюше, какой сегодня праздник и почему нужно чтить того или иного святого. Они вместе ходили в храм Богоматери Троеручицы, Надя знала по именам всех батюшек, приносила им печенья, завернутые в ситцевый фартук. Регулярно исповедовалась и причащалась, не мыла пол по воскресеньям, не шила по субботам, ругала Андрюшу по пустякам, грозясь Страшным судом. Тетя была бездетной разведенной учительницей, в юности (подслушал он мамин разговор) нещадно гуляла от мужа, сделала множество абортов. Любила осуждать всех вокруг и в целом презирала людей. После служб в храме, на которые таскала Андрюшу, она наливалась благодатью, щеки ее розовели, разглаживались, и они шли до ближайшего магазина, где Надя обязательно устраивала грязный скандал, раскалывая очередь за колбасой на два ненавидящих лагеря. Тетя выбирала себе жертву из молчаливых поначалу, не желающих участвовать в сваре женщин, и доводила ее до истерики, а иногда и до «Скорой помощи». Затем успокаивалась, вновь чем-то наливалась, краснея щеками, и шептала Андрюше, что все ее недоброжелатели сгорят в аду. С тех пор Нехорошев не мог переносить женский визг и претензии, с тех пор его бесила человеческая доброта, за ней он видел грязь. Ему казалось, что после сорока двух лет в каждую женщину вселялась тетя Надя. Накануне она позвонила ему и сказала, что ей срочно нужен новый компьютер для онлайн-работы с учениками.

— Так купи, я скину тебе деньги на карту, — ответил Нехорошев.

— Все не так просто. Начался пост, грех делать крупные покупки, — объяснила Надя.

— Чем я могу тебе помочь? Отменить пост? — съязвил Нехорошев.

— Завтра пойду и получу благословение у батюшки, потом позвоню тебе.

— Думаешь, он может тебе отказать?

— Что ты, отец Владимир добрый, он не откажет.

— Зачем же ты вообще будешь морочить ему голову? — Нехорошев злился, вспоминая, как один раз в жизни захотел получить совет у батюшки, когда умирал его отец, но очередь из обозленных бабок зашикала на него, брызжа ядовитой слюной. Видимо, им всем нужно было от священника благословение на какой-нибудь пустяк.

Нехорошев долго мучился, а затем спустился в цветочный ларек внизу Останкино. Знакомая продавщица радостно заулыбалась:

— Букет с ирисами?

— Да.

— Выбирайте.

Нехорошев долго складывал цветы в пестрый хоровод, руководствуясь какими-то своими представлениями о сочетаниях и формах, затем синими с желтыми серединками ирисами вывел в букете букву «А». Как картину Моне, ее можно было увидеть только на расстоянии.

— В какую бумагу завернем? — улыбнулась продавщица.

— В синий крафт.

— А ленточку? Салатовую? Кремовую?

— Ни в коем случае. Только желтую.

Цветочница обернула букет и с гордостью покрутила его в вытянутой руке.

— Вы очень тонкий флорист. Наверное, художник?

— Как все мы. Где-то глубоко в душе. Сколько с меня?

— Четыре пятьсот, — ответила продавщица, цокая маникюром по клавишам калькулятора.

Нехорошев расплатился, поблагодарил и, не взяв сдачи, пошел восвояси.

— Куда вы? А букет? Букет же! Забыли! — взволнованно закричала девушка.

— Оставьте его себе. — Нехорошев обернулся. — Адресата больше не существует.

Когда он вернулся на рабочее место, в кабинете уже было много народа.

— Андрей, у нас горит четверг, слетел тот юрист, ну который изнасиловал свою дочь. Больше ничего не готово. Надо срочно закрыть новой темой, — на повышенных тонах говорил выпускающий редактор четверга, со свистом вдыхая воздух на каждом слове.

— Какие предложения? — Нехорошев был даже рад, что его отвлекли от болезненных воспоминаний.

— Оксана предлагает раскрутить тему молодого скрипача, которого готовят на Международный конкурс имени Венявского в Польше, ну типа как певца от России на Евровидение.

Нехорошев посмотрел на новенькую Оксану, грызущую краешек мобильного телефона.

«Провинциалка, — подумал он. — Значит, будет рыть землю».

— Ну и в чем фишка?

— Там ваш приятель Сайгонский замешан, — пояснила Оксана. — Нашу страну на этом конкурсе должен был вновь представить ученик Ярослава Кречета, ну который директор филармонии и плюс председатель жюри Венявского. А в этом году Сайгонский внезапно выдвигает кандидатуру молодого, никому не известного скрипача. В академических музыкальных кругах паника. Можно подлить масла в огонь, архив на Кречета у нас есть.

— Ну неплохо, — почесал лоб Нехорошев. — Ко мне какие вопросы?

— Мы позвонили Сайгонскому, он готов прийти в студию и все рассказать, — выпалил выпускающий редактор. — И юного гения с собою притащит. А вот Кречет этот знаменитый наотрез отказывается давать комментарии. Надо его уломать. Это по твоей части.

Оставшись один, Нехорошев открыл телефонную базу и набрал номер под именем «Кречет Я.Ю.». В трубке ответил усталый голос. Андрей изложил суть просьбы, заверил, что если не будет представлена точка зрения знаменитого скрипача, то разговор в студии окажется однобоким.

— Мне все равно, каким будет разговор в вашей студии, — ответил Кречет. — Я с прессой не общаюсь и в полоскании нижнего белья не участвую.

— Но вас же явно подсиживают, — напирал Нехорошев.

— С чего вы взяли? Я не могу возглавлять жюри конкурса в этом году ввиду серьезной болезни суставов.

— Но у вашего ученика ведь нет болезни суставов. Почему вместо него едет другой скрипач?

— Мы решили взять паузу и подготовиться к следующему году. Что в этом особенного? Это мое решение. Точка. До свидания.

Нехорошев выдохнул, нажав на стоп автоматической записи разговора. «Хоть такой аргумент в студии будет», — подумал он и отправил приглашение Сайгонскому встретиться лично в кафе.

— Ну что ты хочешь от меня, дружище? — Иван Захарыч громко хлопал Нехорошева по спине в зале маленького ресторанчика в Столешниковом переулке.

— Иван, у нас горит четверг, это послезавтра, — начал Андрей, усаживаясь за столик. — Закрывай эфир своей широкой грудью. Бесплатно. Просто сделай нам экшн, как ты это умеешь.

— Да, но Кречета я не уговорю прийти. Он — кремень, — ответил Сайгонский, подзывая официанта.

— Он сказал, что болен. Это правда?

— Я не знаю, какая-то мистическая хрень. Он ведь странный, понимаешь. Я работаю с ним двадцать лет и до сих пор не знаю, что у него на уме. Закажи салат с креветками, здесь он бесподобный.

— Но ты решил подставить его? Вместо его ученика на конкурс едет твой протеже? Может, ты впоследствии и Кречета хочешь погасить на мировой арене? — затараторил Нехорошев.

— Да… это нормальный процесс. Подвернулся фактурный и красивый мальчик, бьющий копытом. Я показал его педагогам. Они сказали, что и из обезьяны можно сделать человека. Пусть набирает силу на конкурсах, потом устроим его сольные концерты. Дорога-то известна. Я по ней и самого Кречета провел в свое время. Конечно, Славка — гений. Но публика устает от старых лиц. Ведь мы с тобой тоже не молодеем, дружище? А тут и на старуху нашлась проруха.

— Может, Кречет перенервничал и выздоровеет к конкурсу?

— Нет, там все серьезно. Это ведь я ему всю жизнь организую врачей, клиники, пеленки, таблетки. Я знаю, что говорю.

Официант разлил вино и принес украшенные зеленью салаты с торчащими усатыми головами креветок.

— Это неизлечимо? — Нехорошев отложил излишек травы на другую тарелку.

— Это мутная история. Как я понял из рассказа его матери, тоже всю жизнь таскаю ее по врачам и выполняю поручения, та еще сука, в молодости он влюбился в какую-то девицу. Она ему вроде как не дала. Он расстроился, и у него всплыла странная болезнь — воспаление суставов пальцев. Кое-как вылечили. И вдруг — опа! Спустя тридцать лет он снова где-то встречает эту девицу. И она ему опять не дала. И вновь эта ужасная болезнь, не описанная медициной. Давай еще раз за нашу встречу. — Сайгонский поднял бокал.

— Счастливчик… — вдруг задумчиво произнес Нехорошев.

— Ты сейчас о чем? — изумился Иван Захарыч.

— Встретить на земле такую женщину, которую можно хотеть до боли в костях… У тебя хоть раз такое было, Захарыч? Ты видел таких женщин? — Нехорошев отложил вилку и откинулся на край кресла. Глаза его увлажнились.

— Нет, — признался Сайгонский. — А че вдруг тебя так торкнуло?

— Я всю жизнь ищу такую. — Голос Нехорошева дрожал. — Всю свою жизнь…