Глава 42
Бесснежная зима прошла, как бессонная ночь. Солнечные деньки не приносили радость. Их будто не заслужили, не пережив настоящих холодов. На билбордах Бульварного кольца появилась реклама польского конкурса скрипачей имени Венявского. Лицо Рэйфа Файнса на них было восторженным и немного обалдевшим от такого поворота судьбы. Асю радовало, что фотограф заставил музыканта улыбнуться и обнажить неровные, но такие волнующие ее клычки. Она вспомнила, как пахли канифолью его волосы той дождливой ночью в Химках, как вдумчиво он принимал ее пьяный плач. Он должен был взойти на Олимп хотя бы за то, что умел слышать чужое отчаянье. Это была крупица справедливости в беспросветном мраке ее жизни. Она гордилась им и больше не чувствовала себя обязанной. Не отнеси Рэйф Файнс деньги Сайгонскому, всю жизнь работал бы учителем скрипки в районной музыкалке. Асю утешали такие истории. Они придавали смысл хаосу происходящего, выдергивали из него красные нити, из которых затем сплетались канаты судеб успешных людей. Правда, ее собственный некогда мощный канат ослаб, расслоился и вернулся в исходный хаос. Сзади густо засигналили, она нажала педаль газа и проехала еще несколько метров. «Сергей Лейшниц» — гласила надпись на билборде. «О-о-о! Приятно познакомиться!» Вряд ли он украл эту фамилию у соседской девочки. Вряд ли он вообще хотел себя приукрасить.
— Ну, ты че, сука ушастая, заснула? Не видишь, что зеленый! — В соседней «Тойоте» разъяренный мужик открыл окно и изрыгал такие ругательства, будто Ася задушила его ребенка.
— Да пошел ты, козел, — ответила она привычно и попыталась прорваться на зеленый светофор, но он погас прямо перед носом. Водитель «Тойоты» тоже не успел протолкнуться и теперь стоял максимально близко к ее машине, проклиная Асину семью до десятого колена. Она закрыла окно и на полную мощь включила радио в салоне. Под Филиппа Киркорова лицо водилы ходило волнами, глаза выпучивались, рот открывался, как на картинах Мунка, слова вместе с брызгами слюны ударялись в боковое стекло Асиного «Ниссана» и стекали гнойно-кровавым месивом. Когда Нехорошев говорил ей прощально-негодующую речь, она чувствовала ту же плотную и стегающую энергию ненависти. Как уверяла ее психолог Лена: «Значит, ты притягиваешь к себе подобную силу. Найди в себе крючок, на который цепляется нелюбовь к тебе». Ася готова была отдать полцарства за этот крючок. Она бы выдрала его зубами из глубин, не жалея поломанных костей и разорванной плоти. Но крючок не давал о себе знать… Вновь загорелся зеленый, и Ася рассталась с тойотным чудовищем. Она вернулась во двор, торопливо сгребла с заднего сиденья сумки с продуктами — вечером должен был прийти сантехник чинить протекающий кран. В дверях ее встретила Никуся.
— Только не ори, мам, — сказала она, смачно пережевывая жвачку.
Ася, выдохнув, опустила сумки на пол.
— Что еще?
— Меня исключают из школы, из-за неуспеваемости типа. Короче, они все уроды. Тебе к директору завтра надо к девяти утра.
— У меня сдача макета завтра в девять, — сказала Ася.
— Ну а я че? Я тебе передала главное.
Раздался звонок, пришел сантехник.
— Наденьте тапки, — попросила Ася.
— У меня бахилы, — раздраженно ответил сантехник. Его огромные бутсы и правда были одеты в рваные бахилы, которые, он, видимо, не снимал с начала дня.
Мужик прошел в ванную и начал греметь инструментами. Ася расстроилась, что не успела вымыть руки и сходить в туалет. Она села в коридоре на табуретку и уронила голову в ладони.
— Мам, ну трагедь не надо играть. Сходишь, договоришься, как в прошлом году. Меня географичка завалила. И математичка тоже. Докопались, где твои тетради с домашкой за месяц, — лениво возмущалась Никуся.
— А где твои тетради? — не открывая лица, спросила Ася.
— Ну я их потеряла. Где еще.
— У тебя их просто не было, правда? Ты просто наплевала на всех и не делала домашнее задание. Потому что особенная, да? Тебе все можно: ходить на красный свет, стоять под стрелой без каски? — Асин голос набирал обороты.
— Че такое «под стрелой»?
— На стройке под краном с огромной плитой, которая может тебя прибить!
— Че за хрень ты несешь, мам? Че ты заводишься? Скандала хочешь? Мало тебе того, что папу довела, хочешь и меня довести?
Никуся всегда била под дых коротким железным хуком.
В ванной комнате что-то зашипело и донеслась отборная матерная брань. Ася кинулась к сантехнику, но в дверях ванной ее сбила струя воды, которая рвалась в коридор ополоумевшим зверем.
— Кран сорвало, твою мать, — орал где-то в глубине сантехник. — Какой дурак тут устанавливал краны!
Ася беспомощно заметалась, схватила на руки кошек, закричала Никусе прятаться в дальней комнате. Холодная вода по ее джинсам ползла вверх, противно морозя лодыжки. Снова раздался грохот, вой, потом что-то крякнуло, и водопад остановился, превратившись в неспешную реку.
— Что вы наделали?! — в слезах закричала она мужику.
— Перекрыл водоснабжение. Сейчас пойду и отключу стояк.
— Вы разбили мне плитку! — Ася колотилась в отчаянии, увидев паутиной треснутый декор с пингвинами, который они с десяток лет назад любовно выбирали с Нехорошевым.
— Да тут бы вообще все смыло на хер, какая к черту плитка? — орал сантехник, пробираясь к выходной двери.
Ася стояла в оцепенении. Она взяла ведро и начала черпать воду, сливая ее в унитаз. Ноги ломило от холодной воды, спина, с которой она только две недели назад сняла корсет, не гнулась. В дальней комнате раздался вопль Ники. Ася кинулась к ней.
— Пошли черпать воду, нас затопило! — закричала Ася ревущей в голос дочери.
— Да меня Рома бросил! — визжала Никуся. — Какая к черту вода! Он мне написал, что больше не хочет меня видеть! Я не хочу жи-и-ить!
Одуревшая Ася вернулась в коридор, изолировав кошек, и продолжила неравный бой со стихией. Телефоны и дверной звонок разрывались. Видимо, очнулись соседи, которых тоже затопило. Она зажмурила глаза и мысленно повторяла: «Хуже уже не будет. Я выдержу. Хуже не будет».
Через три часа вода была вычерпана и вылизана тряпкой, полы блестели, напитавшись сыростью, кран издавал немой стон, искупаться было негде. Зареванная Ника прошла в кухню за чаем и виновато посмотрела на Асю:
— Рома извинился…
— Жизнь налаживается, — отрешенно ответила Ася.
В дверь вновь позвонили, разгневанная соседка кричала, что вода просочилась на площадку между квартирами. Ася пролепетала: «Сейчас все уберу». В глазах было темно. Она вышла в общий коридор с красными от ледяной воды руками, взяла с собой ведро. В углу лежала черная тряпка, бывшая когда-то майкой Нехорошева. Красивой черной майкой без рукавов, которая подчеркивала натренированный торс. Она любила прижиматься к нему, упираясь носом в маленькую эмблему в виде лотоса на груди, и слушать спокойный метроном его сердца. Она любила его запах. Когда он ушел, вещи еще долго пахли его телом.
В голове вдруг вспыхнуло, Ася упала на колени и прижала к лицу грязную майку, уже давно впитавшую подъездную вонь. Нашла вышитый красными нитками лотос, уткнулась носом и подавилась слезами. В спине что-то мерзко щелкнуло. Тело ее вздрогнуло, как мешок перевалилось с колен на грудь и распласталось на полу в нелепой и некрасивой позе. Щека подмялась и уперлась в майку. Перед глазами поплыло грязно-зеленое пятно стены подъезда с щербатым коричневым плинтусом.
Из квартиры выглянула Ника и уставилась на Асю:
— Мам, тебе тут в Ватсап сообщение пришло. От какого-то Клюева.
Ася замычала в ответ.
— Мам, ну че ты лежишь как неживая, вставай. Грязно же, холодно.
Мать снова повторила что-то нечленораздельное.
— Тут какая-то дикая фотка с нотами. И подпись: «Давай попробуем начать со второй цифры». Что это за фигня, мам?
— Напиши ему, что он дурак. Напиши, что нет второй цифры у того, что убито, задушено в зародыше. И пусть катится ко всем чертям, залюбленный своей мамочкой. Да, я не сдала перед ней экзамен. Экзамен на знание твоих наград, твоих гастролей, твоих триумфов. Но я владею предметом лучше, чем она. Объясни ей уже: любить — это…
Асе казалось, что она говорит красиво, связно, с горящими щеками и блеском в глазах. Она была уверена, что ее слышит вся Вселенная, что она взошла на тот пьедестал, откуда все произнесенные слова и фразы остаются в человеческой летописи золотыми слитками афоризмов, испещренными свитками истин. Вокруг этого пьедестала стоял народ и почему-то плакал. Беззвучно кричала Ника, размазывал слезы Нехорошев, онемел от удивления Сайгонский, замер в рапиде рыдающий Рэйф Файнс, растерянными глазами заглядывали в душу кошки. Она уперлась взором в лицо Славочки, сжимающего кривыми пальцами виски.
— Я послал тебе сообщение. Ты должна хорошо помнить эту партию, — сказал он. — Рахманинов, выпускной экзамен. Я подыграю тебе со второй цифры.
— Ты мне подыграешь? Гений — своей аккомпаниаторше? — удивилась Ася.
— Я, кажется, любил тебя с детства. — Он со стоном выдохнул. — Костик сказал, надо признаться, пока не поздно.
— Даже не знаю. Я была так обижена… Я, кажется, любила тебя тоже.
Ася засуетилась, захотела слезть с пьедестала, но ее вдруг остановил колдун Юра. Его лицо в толпе было спокойным и улыбающимся. Он шагнул к ней поверх головы Славочки стопой древнегреческого бога и протянул руку. Рядом в воздухе парила его трехцветная Дульсинея.
— Нет-нет! С этого Олимпа уже никто не спускается. Посмотри внутрь себя, видишь крючок? — спросил он.
Ася удивленно опустила глаза и облегченно засмеялась. Как же она раньше этого не чувствовала? Крючок оказался легким, изящным, серебристым. Он был на самом видном месте и исходил прохладным сиянием. Его не нужно было вырывать, ломая кости, не нужно было тянуть, раздирая мышцы и сухожилия. Где-то в глубине живота, под ребрами, на нем держалась огромная и аккуратно сложенная, как парашют, душа.
— Отцепляй, — улыбнулся колдун Юра.
— Страшно!
— Да нет, говорю же, я делал это как минимум три раза.
— А как же они? — спросила Ася, показывая на рыдающую толпу.
— О-о-о! Даже не представляешь, сколько раз ты еще их увидишь! Оставь их, поверь, они разберутся сами.
— Как здесь интересно пахнет, ни одной знакомой ноты, — прошептала Ася, втягивая воздух.
— А дальше будет еще интересней. Отпускай.
Ася увидела впереди распахнутую дверь от старой дачной калитки, шагнула в нее — как в детстве увидела деревянный домик и кудрявые верхушки дубовой рощи. Отец Стасика, вечно молодой, дружелюбно помахал ей, не вынимая изо рта «Мальборо». Она набрала воздух полной грудью, подтянула парашют и сняла его с серебристого крючка. Купол звонким хлопком раскрылся, оказавшись неожиданно огромным. Белые крылья попали в мощную струю воздуха, закружились по спирали и, оставляя мерцающий след, пропали в синеве.
август 2019 — декабрь 2020. Катя Качур