20. Бес. Уязвимое место

Чума проходит мимо, не ускоряя шага.

Сцепляемся взглядами. В его — ядовитая насмешка, в моем — обещание размазать его сопли об асфальт.

Тело напрягается, готовое рвать, руки сжимаются в кулаки.

— Уродов в труппу не набрали. Хочешь sold out на свою рожу? — голос мой звучит низко, хрипло, как скрежет ржавой цепи.

Чума останавливается, медленно разворачивается.

— Твой батя слишком мягко тебя дрессирует, — отбивает под смешки своих спутников.

— Че ты щас сказал? — Ярость переполняет меня, потому что мразь задел за живое.

Я делаю пару шагов навстречу, останавливаясь на расстоянии удара. Неотрывно смотрю в глаза Чуме.

«Читай свой приговор, упырь», — вклачиваю взглядом месседж.

— Слишком много себе стал позволять, мудила. — бычу, раздувая ноздри. — Или забыл, как год назад ходил в корсете как баба и стонал от боли? В этот раз я тебя не пожалею, — произношу отчетливо. С угрозой.

Тишина на парковке становится гробовой. Даже пацаны за моей спиной замирают.

На лице Чумы — вежливая маска. Но в глазах мелькает что-то дикое, звериное — утырок прекрасно помнит, как я пересчитал ему ребра. Помнит и очень хочет взять реванш.

Давай, дай мне повод!

— Боль — временна, Бессонов, — произносит он ровно, но в голосе звенит сталь. — А глупость… она вечна.

Его взгляд намеренно, медленно скользит в сторону моего байка, а потом возвращается ко мне. Холодный. Расчетливый.

— Особенно, когда кто-то лезет не в свое дело и мнит о себе… слишком много для породистого щенка.

Издевательские смешки чепушил заглушает ток крови в ушах.

— Лекс, не ведись, он же тебя провоцирует! — доносится озабоченный голос Тима.

На роже Чумы появляется кривая усмешка.

— Слушайся старших, щеночек… — этот уебан продолжает скалиться, и мне очень хочется поправить его улыбку.

— Не проецируй на меня свои детские обидки, ублюдок, — парирую, жестко добивая: — Никто не виноват, что тебя родила шлюха и бросила, а папка спустя годы вдруг вспомнил и признал.

Впервые за весь разговор я вижу, что пробил брешь в броне — на усыпанных веснушками щеках Чумы расцветают красные пятна гнева, ноздри дрожат.

— И раз уж ты так любишь аналогии с псами, — произношу с издевкой, — то вспомни поговорку про черного кобеля.

Я понижаю голос:

— Сколько не рядись в брендовые тряпки, не пихай всем бабло в задницы — ты так и останешься отбросом, которого из милости забрали с помойки.

Я жду, что сейчас он сорвется и даст мне повод, выпустить своих демонов. Но чертов гоблин стоит и прожигает меня своими рыбьими глазами.

— Ты вряд ли поймешь… — зачем-то несет он какую-то муть, но мне до звезды вся эта хрень.

Перебиваю, жестко припечатывая:

— Если не хочешь остаток жизни провести в инвалидной коляске, не лезь на мою территорию, Чумаков. Сегодня ты подкатил свои шары не к той телке. Еще раз тебя увижу с ней рядом — переломаю тебе позвоночник.

Краем глаза замечаю Жучку. Та уверенно цокает сюда и неодобрительно поглядывает на нашу компашку. А, ну точняк — ее тачка припаркована рядом с бэхой Тима.

Прыгай от радости, урод, тебе сегодня нихуево везет!

Бить рожу при Жучке — табу. Эта стерва быстро настучит ректорше. А та явно не восторге, что я трахал ее внучку.

Разворачиваюсь, собираясь зафиналить этот диалог, когда в спину летит:

— У всех есть… уязвимые места. Даже у таких непотопляемых идиотов, как ты, Бес. Особенно у них.

Мозг взрывается белым шумом. Уязвимые места. Это он о Кудряхе?