67. Кара. Тьма

Я прирастаю к месту, не способная двигаться. Стакан с соком выскальзывает из ослабевших пальцев.

Тело будто парализовало. Воздух стал тяжелым и колючим, не могу сделать и крошечный вдох.

Сознание бьется в панике, пока я слушаю развязную речь Тимофея Сафонова:

— Уговор был, что бабки только за жаркое порево…

Если бы меня сейчас ударили, было бы не так больно!

Жар прокатывается по телу. Горло сжимает спазм, во рту появляется привкус горечи, язык немеет.

Неосознанно сжимаю изо всех сил пальцы, впиваясь ногтями… в собственную ладонь. Эта боль кажется такой далекой, незначительной по сравнению с тем, что творится у меня внутри.

Не хочу в это верить. Не может быть…

— Владей! — разносится по комнате голос человека, который еще недавно целовал меня и сводил с ума прикосновениями.

Нет, нет, нет!

В груди будто пробили дыру. Больно, жжется, кажется, сейчас сердце просто разорвется от этой боли.

От затылка несутся холодные мурашки, в висках начинается отдаленный, но нарастающий с каждой секундой гул.

Голову ведет. Картинка слегка едет, плывет, и я не сразу осознаю, что уже на ногах. Они ватные, подкашиваются. Прилагаю усилия, чтобы не упасть.

Не перед ними. Лица окружающих давно стерлись, превратившись в цветной калейдоскоп. В нем исчезли и испуганная Поля, и растерянный Сафонов, и злорадная Лапина. В моем фокусе сейчас только один человек.

Тот, кто поспорил на меня.

— Это правда? — мой голос дрожит, звучит чужим, разбитым.

— Кара, я все объясню!..

— Правда?! — кричу.

Слезы туманом застилают картинку перед глазами. Смахиваю их, царапая кольцом кожу на щеке.

— Что же ты молчишь? — раздается где-то в параллельной реальности торжествующий голос Лапиной. — Ты же не первый раз споришь на то, как быстро завалишь в койку очередную лохушку!

«Правда? Это правда?» — беззвучно взываю к нему, не сдерживая больше поток слез.

Алекс прожигает меня в ответ таким взглядом! Там столько всего намешано — шок, ярость, но я вижу то, что разносит мое сердце на кровавые ошметки.

Там вина! Та самая, беспощадная и неоспоримая.

В глазах темнеет, земля уходит из-под ног, но я делаю последнее усилие.

Рука сама поднимается и с резким хлопком обрушивается на его щеку. Звук пощечины кажется оглушительно громким в наступившей тишине. Голова Алекса дергается в сторону.

Ладонь немеет.

— Ненавижу. Ненавижу тебя! — это все, что я могу выдохнуть, прежде чем разворачиваюсь и бросаюсь прочь.

В ушах звон, перед глазами мелькают разноцветные мушки. Меня шатает.

Я несусь, расталкивая толпу локтями.

Наплевав на лифт, устремляюсь вниз по лестнице. Сердце колотится где-то в горле, с каждым шагом темнота на краю зрения сгущается. Ноги становятся тяжелыми и непослушными. Слабость накатывает подобно штормовым волнам.

Я успеваю преодолеть два пролета, когда сверху слышу крик:

— Кара!..

Сердце обжигает кислотой.

Предатель!

Сбиваюсь с шага. Свет на секунду меркнет. Выключается, как перегоревшая лампочка. Ступенька, еще секунду назад такая устойчивая, вдруг выскальзывает из-под ноги. Ахнув, лечу вниз, беспомощно раскинув руки.

Мир кружится бешеной каруселью, больно ударяя меня по спине, рукам, ногам.

Не могу сгруппироваться. Я вообще ничего не могу!

Этот ад бесконечный. Но через миг на меня обрушивается что-то тяжелое, невыносимое, вышибая последний глоток воздуха из легких.

Висок взрывается ледяной вспышкой боли, и тьма, холодная и безжалостная, накидывается на меня, поглощая всю без остатка.