74. Кара. Соловей

Раз за разом смотрю ролик, на заставке которого наше с Мирой фото. Я помню, как его делали тогда, в Ванкувере, сразу после нашей с Марком победы.

Периодически взгляд опускается ниже на громкий заголовок: «ЗАВИСТЬ VS ДРУЖБА. Как Мирослава Малинина устранила соперницу. Вся правда о допинговом скандале с Кариной Снежиной».

Голос Миры вновь и вновь повторяет, что она не хотела, периодически срываясь на крик.

Ну да… так не хотела, что подготовила несколько бутылок с «отравленной» водой на случай, если с первой попытки не выйдет задуманное.

Кто-то смонтировал видеоряд с нашими фото, наложил эту запись и сегодня залил на все платформы.

К вечеру количество просмотров перевалило за миллион, а на мой телефон весь день сыпались звонки и сообщения.

Предложения дать интервью. Призывы прокомментировать. Просто неудобные вопросы.

Столько ненужного внимания, что я не выдержала и просто врубила режим «самолет».

Оставьте меня все в покое!

Возможно, раньше откровения Миры стали бы для меня полной неожиданностью. Но после того, что сделала Лапина — меня трудно удивить.

Больно только осознавать, что та, кого я считала подругой, так легко решилась на предательство.

В комментариях под роликом открылся портал в ад. Лениво скроллю ленту вниз.

Кто-то предлагает «отменить» Малинину. Кто-то сыплет конспирологией и теориями заговора. Есть и такие, кто оправдывают действия Миры, но их сообщения пестрят дизлайками. Особо наивные даже говорят, что мне вернут золото.

Ха-ха. Очень смешно. ВАДА нет дела до этих крысиных игр.

Но тот, кто залил этот ролик, знал, как это важно… для меня.

Ставлю проигрывание на паузу.

Я знаю, что через три секунды услышу до боли знакомый голос, который скажет только одно слово: «Дальше».

Что это? Ошибка монтажа, намек — кому я лично обязана за эту правду? Как он вообще оказался в Москве?!

Вопросы, сплошные вопросы, на которые я пока не хочу знать ответ.

Я сумасшедшая. Помешанная. Я явно не в себе.

Меня надо положить в психушку вместе с идиоткой Лапиной.

На допросе она блеяла о великой любви к Алексу и их предназначении. О том, как я мешалась под ногами и омрачала их будущее счастье. Я слушала, стоя за стеклом в соседней комнате, и поверить не могла, что такие страшные вещи можно делать во имя такого светлого чувства.

Ну хорошо, хорошо… у Лапиной поехала крыша. А что насчет меня?

Все эти дни самозаточения я то проклинала Беса, то плакала, то злилась на него… и бесконечно скучала.

Дура!

Я безнадежно влипла. Влюбилась в парня, который на меня поспорил. Цинично и грубо. Как на какую-то вещь.

Перегруженный мозг кричит о предательстве, генерируя тысячу и один способ отомстить за унижение.

А сердце... сердцу, выходит, плевать.

Оно ноет, добавляя дискомфорта. И я малодушно убеждаю себя, что это болят незажившие ребра.

Ага. Каждый день этим развлекаюсь.

Дважды дура!

А по ночам, устав изображать гордую и независимую ледяную королеву, я тихо плачу в подушку, потому что… Потому что дико скучаю.

По его прикосновениям, его смеху, по тому, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Я безумна.

И в моем помешательстве нет никакой логики, только голый, иррациональный факт: я люблю этого невозможного мажора.

Люблю. Вопреки дурацкому спору. Вопреки его вранью. Вопреки всему.

Дура! Трижды дура!

С силой выдыхаю, отбрасывая телефон на одеяло. С меня хватит. Гашу свет и утыкаюсь лицом в подушку, пытаясь заглушить эту дурацкую, неподвластную разуму тоску.

Еще долго сердце выстукивает странный ритм, больше похожий на азбуку Морзе. И я даже умудряюсь разгадать шифр этих длинных тире и точек.

Одно слово.

Алекс. Алекс. Алекс.

Утомленная этим открытием, проваливаюсь в поверхностный сон… из которого меня выдергивает громкий звук за окном.

В первую секунду я не понимаю, в чем дело. Мне показалось или?..

С улицы доносится уверенный перебор гитарных струн.

Я замираю, прислушиваясь. Звук становится громче, а потом к нему прибавляется еще один.

Кто-то поет?

Хмыкнув, накрываю голову подушкой, а через мгновение как ужаленная подскакиваю на кровати.

Сердце уже радостно барабанит в груди, пока до сонного мозга доходит.

Этот хриплый, чуть сорванный голос, который не спутать ни с чьим другим.

Это он! Это Алекс! И он поет для меня.

Я вслушиваюсь в слова песни, в них столько отчаянной, голой правды, что у меня перехватывает дыхание.

Грубоватые рифмы, текст на грани. Алекс поет о своих ошибках, о глупости, о том, что готов на все, лишь бы еще раз увидеть мои глаза. Просто. Без прикрас. Но так, что каждый слог врезается прямо в мою истерзанную сомнениями душу.

Я включаю светильник и, обняв подушку, сижу в постели и слушаю самый родной голос на свете… слушаю, и что-то тает в груди.

Так не просят прощения избалованные мажоры. Так поют те, кто действительно любит.

Мне страшно.

Страшно довериться. Страшно подойти и увидеть его. И я малодушно поддаюсь этому страху — не двигаюсь, не пошевелюсь, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

— Ришка, — в дверь заходит папа. Окидывает меня взглядом и сурово сводит брови. — И долго еще мне слушать этот ночной концерт?

— Ты меня спрашиваешь?

— А по чью душу этот ебанный соловей глотку дерет? — Сложив руки на груди, папа ворчливо добавляет: — Жаль, что маминого снотворного не бахнул. Угомони уже своего героя!

— Он не мой, — тихо спорю и, не выдержав, подхожу к окну.

Это действительно Алекс. Будто почувствовав мой взгляд, он поднимает голову вверх. И мне кажется, что смотрит точно на меня.

От его признания во мне все вспыхивает сверхновой.

Он меня любит. Любит!

Я чувствую, как между нами натягиваются нити. Сплетаются в прочный корабельный канат и тянут меня к нему.

— Мой, что ли? — фыркает папа, вставая рядом. — Ты гляди, как подготовился, засранец! Удивительно, что в больнице к тебе в палату не прорвался со всей этой сранью…

— Он приходил?! — Поворачиваюсь к отцу и неверяще смотрю на него.

Алекс снился мне. Один раз даже казалось, что я чувствовала его присутствие рядом, но…

— Ты не говорил мне! — Упрямо поджимаю губы.

— Я решил, что тебе ни к чему лишние волнения. А позже еще и убедился, что поступил правильно. Твой придурковатый певун ведь накосячил…

Папа кивком головы указывает вниз.

— Иначе тогда на кой хер он тут разорался?

Молчу. Не зная, что сказать на это.

— Он правда приходил, пап? — Мой голос звучит сейчас так жалко.

— Каждый гребанный день, — выдыхает устало и неожиданно предлагает: — Может, уже спустишься к нему? Жопой чую, что соседи ментов вызвали.

Качаю головой.

Я не готова. Не сейчас.

Папа одобрительно хмыкает:

— Правильно, доча. Пускай мучается, сволочь…

— Па-а-ап! — укоризненно смотрю на него.

Он пожимает плечами, мол, я такой.

— Ну а чего еще мне ему пожелать? Счастья в личной жизни и детишек послушных? Так это без тебя! Замуж только через мой труп..

— Па-па!

— Он тебе так сильно нравится?

— Очень, — шепчу. — Кажется… я его люблю.

Папа тяжело вздыхает.

— Ой, бля-я-я! Кажется ей. Послал же бог такого долбоеба.

Трет бритый затылок. Будто на что-то решаясь.

— Скажи тогда ему, чтобы уже заткнулся! Пусть как нормальный человек приходит. Мне его поступки больше зашли, чем концерт по заявкам… Миритесь, дружитесь… Это самое — только после свадьбы! И чтобы без глупостей, поняла?!

От переизбытка чувств порывисто обнимаю папу. В ответ он слегка сжимает меня в ответ.

— Э-э-эх, доча, доча. А вот был бы у тебя тихий, интеллигентный мальчик…

— Я бы умерла от скуки!

— С этим долбоебом точно не соскучишься, — ворчит. — О, притих! А вот и менты!..

В шоке смотрю, как Алекса уводят в машину патрульной службы.

— Пап, сделай что-нибудь!

— Господи, за что мне это?! — восклицает в потолок, и в ответ мы получаем возмущенный стук по батарее. — Бедлам! Хорошо, что Яру пушкой не разбудишь.

Он поворачивается к выходу, но у самой двери спрашивает:

— Со мной поедешь?

— И ты еще спрашиваешь!

А-а-а, поверить не могу, что делаю это!

В машине я снова прокручиваю слова папы.

«Цени по поступкам».

Алекс… Его поступки. В самом начале они были ужасны. Он ворвался в мою жизнь, как ураган, грозя сравнять все с землей. А после… он защищал, поддерживал, помогал, восхищал, был рядом и заставлял чувствовать себя живой.

Суди по поступкам.

Этот дурацкий спор. Я выслушаю Алекса. А потом… потом решу, как быть с этой правдой. Но что-то подсказывает мне — мы справимся. Потому что я люблю этого невыносимого и отчаянного мажора.

— Посиди пока в машине, — бросает мне папа, паркуясь у отделения полиции.

Я смотрю, как мой отец идет выручать моего парня, и не могу сдержать улыбку. Видимо, иногда даже у крутых полковников разведки сдают нервы от ночных серенад. И потому что, в конечном счете, он тоже судит людей по поступкам.