Эпилог 3

Каркассон, наши дни

Полуденное солнце стояло высоко, отражаясь от светлых известняковых стен старинной крепости. Над Каркассоном витала летняя жара — вязкая, неподвижная, как вода в старом колодце. Но внутри цитадели было прохладно. Каменные стены хранили дыхание веков, и даже приглушённый голос экскурсовода, разносившийся под сводами, звучал здесь иначе — будто сам воздух задерживал её слова.

— … и тогда, — говорила женщина со значком на груди, с выгравированной надписью: Claire Duvallon — Guide Conférencière, — когда в городе остался последний мешок зерна и одна-единственная свинья, Дама Каркас решилась на хитрость. Свинью откормили остатками зерна и сбросили за стены.

Поблескивая линзами очков, Клер Дю Валлон обвела взглядом группу:

— Осаждающие решили, что у Каркассона достаточно еды, чтобы выдержать долгую осаду, — и ушли.

— А Дама Каркасса звонила в колокол. С тех пор, как гласит легенда, это место и называется Каркассон: Carcas… sonne — «Каркас звонит».

Кто-то хмыкнул, щёлкнув камерой. Кто-то снова уткнулся в экран телефона.

А в углу зала, чуть поодаль, стояла девушка. Она прижимала к груди блокнот и внимательно слушала. Когда она обводила зал взглядом, то видела не постеры и выставочные витрины, а… длинные столы, застеленные тканью, глиняные кубки, пламя факелов в кованых держателях. В зале было шумно, пахло печеным мясом и травами. Кто-то спорил, кто-то смеялся. На мгновение она даже почувствовала движение воздуха и звуки шагов по каменному полу.

История оживала.

Гид уже перешла к другой части зала, рассказывая про последнего виконта и замковую темницу, вызвавшую бурный интерес у юных туристов.

Девушка уже собиралась идти за ними, как вдруг её взгляд наткнулся на стенд.

«22 juillet 1209. Béziers. 20 000 morts. „Uccidete tutti. Dio riconoscerà i suoi.“ „Tuez-les tous. Dieu reconnaîtra les siens.“ — Arnaud Amalric.»

Девушка замерла, переводя страшную в своей фанатичной жестокости фразу на русский язык: «Убивайте всех. Бог узнает своих.»

Мир вокруг будто сдвинулся. Сквозь стекло, поверх чёрно-белой гравюры сожжённого Безье, на неё смотрели люди — не нарисованные, а живые. Она видела их. Мальчика, жмущегося к ногам мёртвой матери. Девушку в разорванной, окровавленной рубашке. Избитого старика, прижимающего сломанную руку к груди. Над крышами сожжёный домов клубился дым. Слышался плач младенцев, звон стали и невыносимые, неумолкающие крики. Более двадцати тысяч жителей…

Сердце болезненно кольнуло под рёбрами и девушка быстро заморгала, когда на глазах выступили слёзы.

Она даже не сразу заметила, что осталась одна. Гул голосов стих. Каменный зал опустел.

Только блики солнца на стекле и приглушённый стук её собственного сердца напоминали: время не остановило свой бег.

И вдруг — хлопнула дверь.

— Наташа! — раздался голос, взволнованный, с явной паникой. — Господи, вот ты где…

В дверном проёме появилась девушка — в джинсах, с рюкзаком на одном плече и ярким шнурком наушников, торчащим из кармана. Она остановилась, переводя дыхание, а потом почти простонала:

— Мы уже обыскались. Гид вообще думает, что ты уехала с другой группой. Автобус отходит через десять минут! А ты тут… опять витаешь в облаках, да?

Наташа виновато улыбнулась, закрывая блокнот.

Подруга шагнула к ней, схватила за запястье и, не дожидаясь возражений, потянула к выходу:

— Пошли. Вечно мы из-за тебя опаздываем. Нас точно где-нибудь под Тулузой оставят — в воспитательных целях…

Наташа послушно шла следом, но всё время оборачивалась. Ей казалось, что она оставляет за собой не просто музейный зал, а нерассказанную историю.

Когда они вышли за ворота, небо уже начинало окрашиваться в пепельно-лиловые тона. Группа поднималась в автобус. Кто-то жевал бутерброд, кто-то жаловался на жару.

Наташа села у окна. День медленно угасал, оставляя в салоне мягкие полутени. Подруга что-то смотрела в телефоне. А Наташа снова раскрыла блокнот. Она писала весь вечер. И всю ночь — под светом маленького фонарика-брелка, пока остальные спали во время ночного переезда.

За окном мелькали придорожные кафе и сонные деревни — свидетели той истории. Для них она закончилась. А для Наташи — всё только начиналось.