Глава 1

Папы не было уже два года, а я до сих пор так и не смогла до конца это осознать. Каждый раз, когда у меня что-то случалось — плохое или хорошее — рука так и тянулась к телефону, чтобы ему позвонить. Именно с ним я привыкла делиться и горем, и радостью, именно у него искала поддержки или совета.

Мама бросила меня, когда мне было пять лет, и за прошедшие годы она ни разу не дала о себе знать и даже не поинтересовалась, как у меня дела. Так что у нас с папой были только мы.

И сейчас, в очередную годовщину его смерти, я, придя на его могилу, принялась рассказывать ему о том, что случилось за те пару месяцев, что я у него не была.

— Свадьба уже через три недели, папочка! Мне уже сшили белое платье — пышное, с кружевами. Тебе бы оно понравилось. Вадим тоже сегодня хотел прийти сюда со мной, но его деловые партнеры из Китая неожиданно назначили онлайн-переговоры именно на этот день. А ты же сам был директором, ты знаешь, как это важно.

Отец возглавлял сельскохозяйственное предприятие полтора десятка лет и из убыточного бизнеса сделал прибыльный. Его картофелем обеспечивалась не только наша область, но и соседние регионы.

Я смахнула слезинку со щеки и попыталась улыбнуться.

— Уверена, папочка, что Вадим сделает меня счастливой. Он тоже занимается бизнесом, и сейчас именно он управляет теми акциями, которые я получила от тебя.

Вадим Темрюков появился в моей жизни именно тогда, когда мне было тяжелее всего — я еще не оправилась от смерти отца и плохо понимала, что должна была делать. А он подставил мне свое плечо и взвалил на себя все те дела, которые я основательно запустила. Он помог мне вступить в наследство, а потом, когда наше сельхозпредприятие пытались захватить рейдеры, подсказал, как можно им противостоять.

С неба упала первая дождевая капля, и я, спохватившись, что не взяла зонт, поднялась со скамьи.

— Мы непременно придем сюда с Вадимом после медового месяца, папа!

Начался ливень, и я метнулась к машине, за несколько минут промокнув до нитки. Ничего, через четверть часа я буду уже дома у жениха пить горячий чай у камина. А если его общение с китайскими партнерами уже завершилось, то мы будем пить чай вместе.

Когда я подъехала к загородному дому Вадима, дождь уже почти закончился. У крыльца стояла красная машина Дарины Степанцовой — его секретарши. Ну, надо же, из-за этих переговоров и она вынуждена была работать в выходной день.

Дверь я открыла своим ключом. Первым делом бросилась на кухню, поставила чайник на плиту. Потом прошла в гостиную. Кабинет Вадима находился на втором этаже, и туда я подниматься не собиралась, чтобы не отвлекать жениха. Этого контракта с китайцами он добивался несколько месяцев.

В гостиной на столе стояла дорогая брендовая сумка Дарины, а на подлокотнике кресла лежал ее небрежно брошенный пиджак. А вот это уже было странным. Несмотря на то, что стояло лето, день выдался холодным, и в доме тоже было ощутимо прохладно. С чего бы ей раздеваться до блузки или футболки?

Шевельнулась нехорошая мысль, и я отругала себя за это. Как я могла такое подумать? Вадим любит меня, и у нас скоро свадьба.

И всё-таки я поднялась на один пролет лестницы, надеясь услышать доносящийся из кабинета разговор. Но нет, до меня не донеслось ни слова. Более того, дверь в кабинет была открыта. И там никого не было! А помимо кабинета на втором этаже были только две спальные комнаты и ванная.

Теперь я уже не могла остановиться. Дверь в спальню Вадима тоже была не закрыта. И вот оттуда-то вполне явственно доносились женские стоны.

Я так и стояла у лестницы, замерев, словно статуя, когда из комнаты выскочила завернутая в полотенце Дарина.

— Эля? — охнула она.

Лицо ее стало белым, а в глазах застыл ужас. А через мгновение за ее спиной возник уже успевший набросить на себя халат Вадим.

— Эльвира?

Я развернулась и стала спускаться по лестнице. В кухне засвистел чайник, и я ускорила шаг. Там, на кухне, я и оставалась до тех пор, пока машина Дарины не отъехала от крыльца.

— Эля, прости! — услышала я голос жениха, а сразу же вслед за этим почувствовала его руки на своих плечах.

Но объятия, которые еще недавно несли спокойствие и тепло, сейчас не вызвали ничего, кроме омерзения. И я отстранилась.

— Сам не понимаю, как это получилось.

Но мне не хотелось его слушать.

— Это и были твои китайцы?

— Они перенесли встречу на понедельник, а поскольку Дарина была уже здесь, когда я это узнал, мы выпили по бокалу и… Ну, же, малышка, не хмурься. Это всего лишь глупая ошибка.

— Как ты мог? — прошептала я. — За три недели до свадьбы! И именно в тот день, когда я особенно в тебе нуждалась.

— Прошу тебя, не драматизируй! — поморщился он. — Мужчины устроены по-другому. Для нас такие интрижки ничего не значат. Я люблю только тебя!

В текущих обстоятельствах его слова о любви звучали нелепо. Но, кажется, он этого решительно не понимал.

— И перестань уже страдать из-за смерти отца, — продолжал он. — Он вообще был тебе неродным!

У меня сжались кулаки. Боль от разбитого вдребезги счастья мигом отступила куда-то назад, а на ее место пришла почти ненависть. За какого же гада я едва не вышла замуж!

Да, отец был мне не родным. Он женился на маме, когда мне было три года. А когда она сбежала, оставив на него своего ребенка, он сделал всё, чтобы я никогда и ни в чём не чувствовала себя обделенной. И ничем не давал мне понять, что я для него — чужая.

— Я сейчас соберу свои вещи и уеду, — негромко, но твёрдо сказала я. — И прошу тебя мне никогда не звонить. Если нам нужно будет решить какие-то деловые вопросы, то постарайся сделать это через посредника.

— Ты с ума сошла? — он смотрел на меня с изумлением. — Ресторан уже заказан, путевка на Бали оплачена, гости приглашены. Ты хоть понимаешь, сколько денег всё это стоило?

Деньги! Как мог он сейчас думать о деньгах? И как я могла так долго считать его совсем другим?

— И куда ты пойдешь? — закричал он. — Тебе же некуда идти! У тебя ничего нет! Это ты понимаешь?

Да, мне было некуда идти. Дом в деревне мне пришлось продать еще тогда, когда потребовались деньги на операцию папы. Я хотела продать акции, но отец не разрешил. Ими он дорожил больше всего.

— У меня есть стипендия. И я найду работу. А ты, пожалуйста, постарайся вернуть мне акции, которые от меня получил.

— Акции? — он задохнулся от возмущения. — Да что ты с ними будешь делать? И неужели ты думаешь, что я позволю тебе так просто уйти?

Он снова оказался рядом со мной, схватил за плечи. Мне показалось, что он вот-вот меня ударит.

Но под окном просигналила въехавшая во двор машина, и он посмотрел в окно.

— Какого лешего ей надо?

Он ослабил хватку, и я выскользнула из его объятий и бросилась к дверям. Вещи можно будет забрать и потом.

На крыльце едва не столкнулась с Дариной.

— Извини, — заикаясь, сказала она, — я забыла в гостиной сумку.

Мне было уже всё равно. Я запрыгнула в свою машину, повернула ключ зажигания.

Я неслась по шоссе с превышением скорости и не замечала этого. Главное было оказаться подальше от того, кого еще недавно так любила.

И когда зазвонил телефон, я едва автоматически не сбросила вызов — была уверена, что это Темрюков. Но номер был незнакомым, и я остановила машину и сказала: «Слушаю вас».

— Эльвира Николаевна? — голос тоже не показался мне знакомым. — Это нотариус Сергей Александрович Донской. Нам с вами нужно встретиться. Было бы замечательно, если бы вы смогли подъехать в мой офис прямо сейчас. Адрес я вышлю сообщением.

Нотариус?

— Извините, но сегодня я не могу, — мне еще нужно было снять квартиру или хотя бы комнату в гостинице. И настроения общаться с кем бы то ни было у меня не было. — А что, собственно, случилось? Мы не можем обсудить это по телефону?

Он чуть помедлил с ответом.

— Боюсь, что нет. Поверьте, это в ваших интересах. Но основную суть я вам сказать могу. Ваша мама, Констанция Бриан, оставила вам наследство.

Глава 2

Да, именно такое странное имя было у моей матери. Я даже не знала, объяснялось ли оно наличием у нас в родне каких-то иностранных предков. Или моя родительница просто сменила свои настоящие имя и фамилию на более благозвучные и романтичные. Я вообще ничего о ней не знала.

Но хотела узнать, а потому уже через час я сидела в кабинете нотариуса Донского и слушала, как он зачитывал мне мамино завещание.

— Таким образом, всё принадлежавшее вашей матери имущество, а именно дом и участок в деревне Шато-Тюренн, теперь переходит в вашу собственность, если, разумеется, вы решите вступить в права наследования.

— Шато-Тюренн? — переспросила я. — Но где находится эта деревня?

Это название было таким же странным, как и фамилия моей матери. И на мгновение мне даже показалось, что всё это — не более, чем какой-то жестокий розыгрыш.

— Я сообщу вам координаты недвижимости, и вы легко ее найдете, — сказал Донской. — И если вы согласны принять на себя это имущество, то прошу вас расписаться вот здесь.

А он точно был настоящим нотариусом? Насколько я помнила, в наследство после смерти папы я вступала совсем по-другому.

— А что случилось с моей мамой? — спросила я.

— Простите, Эльвира Николаевна, но я не знаю, — он развел руками. — Полагаю, когда вы съездите в Шато-Тюренн, вы обо всём узнаете.

— А могу я сначала съездить туда и только потом решить, хочу ли я вступить в наследство?

Донской покачал головой:

— Боюсь, что нет. Я уполномочен сообщить вам координаты только после того, как получу ваше принципиальное согласие.

Я усмехнулась и поднялась из-за стола. Это было что-то совершенно ненормальное, и я не собиралась играть в эти игры.

— Я не буду ничего подписывать!

— Вот как? — мне показалось, что он расстроился. — Впрочем, как вам будет угодно. Мне достаточно будет и вашего устного согласия.

Устное согласие для нотариуса? Похоже, он совершенно не разбирался в том, как настоящие нотариусы ведут дела! И мне, несмотря на препаршивое настроение, стало смешно.

— Ну, что же, в таком случае я согласна! И если этого достаточно, то я хотела бы получить координаты Шато-Тюренн.

Он написал их на бумажке и протянул ее мне.

Я вышла на улицу в полной уверенности, что это розыгрыш. Неужели Темрюков подсуетился так быстро? Он решил заманить меня в какое-нибудь романтическое место, чтобы помириться? Но я и подумать не могла, что у него такая богатая фантазия.

Я села в машину, забила координаты в навигатор, дождалась, пока тот скажет: «Маршрут построен», и отправилась в путь.

Наверно, это было глупо, что я вообще туда поехала, но сейчас мне нужно было на что-то отвлечься. И я решила, что просто посмотрю, где находится это место, а потом развернусь и отправлюсь в гостиницу. Да и в России просто не могло быть деревни с таким диковинным названием!

Маршрут повел меня прочь от города, всё дальше и дальше. Промелькнули за окном несколько деревушек, вдали показался лес. Сейчас я ехала, не торопясь. Я никогда еще не ездила по этой дороге, и тут было много поворотов.\

И именно из-за одного из них и вылетел грузовик. Он несся по встречной полосе. По той полосе, по которой ехала я! И я крутанула руль, сворачивая на обочину.

Грузовик пронесся мимо, но я сама не успела затормозить и теперь летела прямо на огромное дерево. Это был дуб — могучий, старый. И когда я поняла, что столкновения не избежать, я просто закрыла глаза.

А открыла я их только тогда, когда услышала чей-то истошный крик:

— Осторожнее, мадемуазель, впереди дерево!

И я, еще не понимая, что делаю, натянула вожжи так сильно, что лошади взвились на дыбы.

Стоп! Какие вожжи? Какие лошади??? И где моя машина?

Глава 3

Это казалось совершенно невероятным, но, тем не менее, я сидела не в автомобиле, а в конном экипаже, который прямо сейчас, в эту самую секунду, несся к стоявшему чуть в стороне от дороги огромному дубу.

А вот дуб как раз был точно таким же, как и тот, в который она едва не врезалась на машине. Огромный, древний, много повидавший на своем веку.

Я натянула вожжи еще сильней (о, я и прежде много раз держала их в руках!), и лошади, наконец, остановились. Я перевела дыхание и огляделась.

Местность была мне совершенно незнакома. Я была на лугу, который со всех сторон обступал лес. А дорога, по которой я до этого ехала, из асфальтированной превратилась в самую обыкновенную проселочную. И это было ужасно странно.

Еще более странным показалось мне то, что произошло со мной и моим автомобилем. Брючный джинсовый костюм превратился в длинное коричневое платье. Я таких никогда не носила и видела их разве что в кино. И вместо волос чуть ниже плеч у меня теперь была длинная и толстая коса. Правда, цвет волос был примерно таким же, как и прежде. А про свое лицо я пока не могла сказать ничего — я понятия не имела, как я сейчас выгляжу.

Нет, фантазия у меня всегда была богатой, и папа не раз говорил, что мне следовало пойти учиться на сценариста или писателя, но на сей раз даже она зашла в тупик.

А самое главное, я не знала, где я оказалась. Лошади уже успокоились и теперь щипали траву. Я спрыгнула с козел.

Больше всего я боялась, что сошла с ума. Смешнее не придумаешь, правда? Лишиться рассудка из-за того, что твой жених тебе изменил! Нет, такой чести Темрюков не заслуживал. И как бы сильно я ни зависела от него, я понимала, что смогу обойтись и без него.

Я снова и снова перебирала в памяти события этого дня. Поездка на кладбище, неприятная сцена в доме Вадима, звонок от странного нотариуса. Так, горячо! Похоже, всё началось именно с него — с Сергея Александровича Донского!

Это он дал мне координаты места, по дороге к которому всё и случилось!

Но все эти воспоминания ни к чему не привели. Да и не могли привести. Если я не хотела ночевать в лесу, мне следовало снова забраться в экипаж и хоть куда-нибудь поехать. Тем более, что лошади уже бросали на меня удивленные взгляды.

А вариантов было только два — я могла двинуться в том же направлении, что и прежде. Или развернуться и отправиться в обратную сторону.

Я выбрала первый вариант. Снова запрыгнула на козлы (экипаж был старый и при каждом моем движении немилосердно скрипел), натянула левую вожжу. Лошади послушно потрусили к дороге.

Лес был по обе стороны, и через десять, и через пятнадцать минут картина не изменилась. Солнце уже начинало клониться к горизонту, и доносившиеся из чащи звуки казались особенно пугающими. Наверняка здесь водились и дикие звери.

Наконец примерно через полчаса впереди показалась груженая сеном телега. И заметив ее, я обрадовалась и испугалась одновременно. На телеге сидел возница, и я надеялась, что смогу узнать у него хоть что-то о той местности, в которой оказалась. Но трудно было сказать, каким человеком этот возница окажется и не возникнут ли у него дурные мысли в отношении девицы, встреченной в глухом лесу. На всякий случай я покрепче вцепилась в вожжи, надеясь, что мои лошади окажутся куда резвее, чем его.

Когда я смогла разглядеть человека, что сидел на двигавшейся нам навстречу телеге, то вздохнула с облегчением. Это был совсем старик.

— Скажите, пожалуйста, куда ведет эта дорога? — спросила я.

Мы оба остановили своих лошадей, и теперь тот возница разглядывал меня, подслеповато щурясь.

— В Шато-Тюренн, сударыня, — наконец хрипло ответил он.

Сначала я зацепилась за слово «сударыня» — очень уж необычным оно мне показалось. В наше время так могли обратиться разве что в шутку. Но старик, кажется, не шутил.

И только потом я сообразила, что именно сказал. Шато-Тюренн!!! Та самая деревня, о которой говорил нотариус Донской! Деревня, дом и участок в которой оставила мне мать!

Снова бешено заколотилось сердце.

— А далеко ли до нее, сударь? — я решила величать его также.

— Три четверти часа, пожалуй.

Продолжить дальнейший разговор я не решилась. Спроси я его, в какой стране я нахожусь, или в каком времени, боюсь, он точно принял бы меня за сумасшедшую. И я, поблагодарив его за ответ, направилась дальше, решив, что разберусь во всём уже там, в Шато-Тюренн.

Но первая проблема возникла, когда до деревни я еще не доехала. Минут через десять впереди показалась развилка — более раскатанная дорога шла прямо, а менее заметная поворачивала вправо. Которая из них вела в Шато-Тюренн, я не имела понятия. И никакой вывески на развилке не было.

И прежде, чем я приняла какое-то решение, лошади сделали это за меня. Они повернули направо. Я решила с ними не спорить. Если в течение часа я не доберусь до деревни, то вернусь назад и на развилке выберу другой путь.

Но ехать целый час мне не потребовалось. Не проехали мы и половины километра, как впереди показался дом. Вот только был он тут один, и никакой деревни, судя по всему, поблизости не было. Обнесенный частоколом огород, на котором росла картошка, да несколько хозяйственных построек — вот и всё, что тут было. А за частоколом высился лес — темный и страшный.

Кажется, я всё-таки выбрала не ту дорогу. Уже темнело, и в сгущающихся сумерках особенно мрачным показалась мне одинокая свеча, что горела в доме на окошке.

Я стала разворачивать лошадей, но сделать это на узкой дороге было непросто. И когда они заржали, из дома вышла женщина лет тридцати. На ней были смешной чепец с оборками, длинное платье и светлый фартук.

— Мадемуазель Эльвира? — вдруг спросила она.

— Что? — не поверила услышанному я. Откуда она могла знать мое имя?

Она подошла поближе, всмотрелась в мое лицо.

— Вы же — мадемуазель Бриан?

А вот с этим было не поспорить. У моей матери была именно такая фамилия. И пусть я сменила ее на фамилию моего приемного отца, факт оставался фактом. Меня можно было назвать именно так — мадемуазель Бриан.

Вот только где же я оказалась?

Глава 4

Женщина ждала моего ответа, и я кивнула:

— Да, я Эльвира Бриан.

Я утешала себя тем, что в принципе ничуть не солгала. Кажется, я приехала именно в то место, куда меня направил странный нотариус. Вот только теперь мне уже хотелось понять совсем другое — как отсюда выбраться???

А женщина, вытерев руки о передник, вдруг поклонилась мне:

— Добро пожаловать домой, мадемуазель!

И распахнула дверь, приглашая меня войти.

На улице стало уже совсем темно, и мне не оставалось ничего другого, кроме как сделать именно то, чего она от меня ждала. И я поднялась по скрипучим ступеням крыльца и вошла внутрь дома.

Дом был довольно большой и снаружи производил довольно странное впечатление. Он казался очень старым и мрачным. Но я понадеялась на то, что внутри он окажется другим. Но нет, моя надежда не оправдалась.

Он и изнутри был таким же мрачным, как и снаружи. Темные, покрытые сажей и копотью стены, паутины под потолком, грязные окна, сквозь которые наверняка даже днем не проходил солнечный свет.

Женщина протерла тряпкой широкую лавку возле стола, и я поняла, что она приглашает меня сесть именно на нее.

— Не беспокойтесь, мадемуазель, — увидела она мои сомнения, — здесь чисто, уж платье свое вы не испачкаете точно. Матушка ваша говорила, что вы красавица и вся из себя благородная барышня, так оно и оказалось.

Я нахмурилась. Что матушка могла знать обо мне? Она не видела меня с тех пор, как мне исполнилось пять лет. А уж слышать про благородную барышню и вовсе было странно. Я словно попала на несколько веков назад. Или в какую-то страшную сказку.

— Благодарю вас…

Я не знала, как должна к ней обращаться, и она сразу же добавила:

— Я — Рут, мадемуазель. Я пять лет служила вашей матушке верой и правдой и надеюсь, что и вы не прогоните меня. Конечно, мадам Констанция говорила, что в пансионе, где вы учились, вы привыкли к совсем другому обращению, но вы уж скажите, как надо, а я мигом всему научусь.

Ну, вот, еще и пансион! И как я буду из всего этого выкручиваться?

— А что случилось с моей матерью?

— Звери ее дикие съели, — сказала Рут самым обыкновенным тоном как о чем-то само собой разумеющемся. — Только шляпка и башмаки и остались.

Я посмотрела на нее с изумлением. Как она могла так спокойно об этом говорить?

А она села по другую сторону стола и вздохнула:

— А может, и не съели. Но уж если мадам Констанция хотела, чтобы все так думали, так и мы не должны в этом сомневаться.

Я решительно ничего не понимала.

— Но зачем ей нужно было, чтобы все так подумали?

— Так известно зачем. Очень уж ее одолевали эти самые, как их…, — на ее суровом, будто выточенном из камня лице отразилась напряженная работа мысли, — а, кредиторы!

Она была явно довольна тем, что вспомнила диковинное слово. А вот меня это слово серьезно напрягло.

— Какие кредиторы, Рут? У мамы были большие долги?

Я слишком хорошо понимала, что вместе с собственностью к наследникам переходят и обязательства. И если уж моя мать не смогла по ним расплатиться, то что сумею сделать я?

— Модистке была должна, мяснику, мельнику, — принялась вспоминать служанка. — Опять же ювелир недавно приезжал.

— Ювелир???

Рут кивнула:

— Матушка ваша очень уж украшения любила. И модница была, каких поискать. Уж как она по деревне в своих нарядах шла, так все бабы завистью исходили. А мужики глаз с нее не спускали.

— А что же она замуж не вышла?

Мы с папой редко говорили о маме. Я понимала, насколько непростой была для него эта тема и старалась лишний раз не бередить его рану. У него не осталось ни одной ее фотографии. Сначала я думала, что, может быть, он уничтожил их, когда она сбежала от нас. Но нет, он клялся, что не трогал их, просто однажды вдруг эти снимки вдруг выцвели, превратившись просто в белые листы. Тогда я не поверила ему. И только теперь подумала, что он наверняка говорил правду.

— Я ей много раз говорила об этом, — согласилась со мной Рут, — только она и слушать не хотела. Говорила, что здешние кавалеры не по ней. Не иначе как считала себя герцогиней, не меньше. Да и не каждый мужчина решился бы на ней жениться. Да она и сама говорила — на ведьмах не женятся.

На ведьмах??? Только этого мне не хватало!

Только тут я разглядела в комнате массивный шкаф со всякими мешочками и склянками. Там же стояли и толстые, явно старинные книги в тисненых кожаных переплетах. А на прибитых к стене лосиных рогах сидела сова. А может быть, это был филин. Сначала я вообще приняла его за чучело, но он вдруг открыл глаза и внимательно посмотрел в мою сторону.

— А что матушка говорила про меня?

— Что вы учитесь в пансионе для благородных девиц. И что вернетесь домой, когда вам исполнится двадцать. И недавно она как раз сказала, что вы вот-вот приедете. Так оно и случилось. Еще она велела мне, как вы прибудете, всё вам показать и рассказать. А я еще удивилась, чего же это она мне велит, а не расскажет сама?

Тут она вынуждена была замолчать, потому что мы услышали, как к дому подъехал какой-то экипаж.

— Кого это принесло в такой час? — удивилась Рут.

Мы вышли на крыльцо. У ворот стоял экипаж. Не деревенская телега, а изящная двуколка, запряженная красивой лошадью.

— Чего вам угодно, сударь? — крикнула Рут, обращаясь к сидевшему в экипаже мужчине.

— Мне угодно получить свои деньги, — громко и сердито ответил тот. — Твоя хозяйка купила у меня дорогой перстень, а я, должно быть, сошел с ума, что предоставил ей рассрочку.

Значит, это и был тот самый ювелир. И он был всего лишь одним из кредиторов. И он не побоялся приехать в дом ведьмы с требованием долга даже в столь поздний час. А значит, не побоятся и другие. И что мы станем им говорить? Судя по тому, что я видела в доме, денег у Констанции Бриан водилось не много. И чем она собиралась платить по счетам?

Глава 5

— Может быть, вы не знаете, сударь, — сказала Рут, — но мадам Констанция недавно скончалась и теперь уж никак не сможет отдать вам долг.

— Я слышал об этом, — хмуро откликнулся ювелир. — Но ведь кто-то же наследует ее имущество, а значит, наследует и ее долги. А у меня, смею вас заверить, есть надлежащим образом оформленная расписка. И если я не получу своих денег через неделю, то обращусь в суд, и тогда этот дом пойдет с молотка, а вы окажетесь на улице.

Служанка стояла рядом со мной, и я увидела, как она задрожала при этих словах. А она, кажется, была не из тех, кого легко напугать. Должно быть, у нее не было собственного дома, и она жила именно здесь, в доме, где служила.

— Неделя слишком маленький срок, сударь, — я решила, что пора и мне вступить в этот разговор. — К тому же я не знаю, сколько денег моя мать была вам должна. И я хотела бы посмотреть на расписку.

— Значит, вы ее дочь? — удивился ювелир. — Она никогда не говорила, что у нее есть дети. Но если именно вы ее наследница, то сообщаю вам, что я продал ей перстень за двадцать пять золотых монет, из которых она заплатила мне только пять.

Эта сумма мне ни о чём не говорила, но судя по тому, как горестно охнула Рут, речь шла о больших деньгах.

— У нас нет таких денег, сударь, — сказала я. — Но мы не отказываемся оплатить ваш счет. Просто времени для этого нам потребуется больше.

Он криво усмехнулся:

— С чего бы мне давать рассрочку еще и вам? Я не привык второй раз наступать на те же грабли. Я не намерен ждать дольше недели. Если я не получу своих денег через семь дней, то этим делом займется суд, а вы лишитесь всего своего имущества.

Рут уже жалобно подвывала, но я решила сделать еще одну попытку его уговорить.

— Да, мы лишимся дома, сударь. Но вам от этого не будет никакого прока. Даже если будет продано всё, что тут есть, вы не вернете своих денег полностью. Моя мать была должна не только вам, а значит, вырученные от продажи дома деньги будут делиться на всех кредиторов. А вы же видите, что дом старый, и он находится в лесу, а значит, желающих купить его найдется немного.

Я понятия не имела, какие законы действуют в стране, в которой я оказалась. Но в том, что касается банкротства, наверняка они должны были быть такими же, как у нас. Если денег от продажи имущества на всех кредиторов не хватало, то каждый получал лишь малую часть долга. Про долговые ямы, которые вполне могли здесь быть, мне думать совсем не хотелось.

И когда я услышала тяжкий вздох со стороны нашего гостя, я поняла, что хотя бы в чём-то оказалась права.

— Может быть, вы найдете сам перстень, который она у меня купила, — уже немного мягче сказал он. — Я взял бы его в счет уплаты долга.

— Мы будем очень стараться его найти, — заверила его я. — Но если нам это не удастся, то мы хотели бы, чтобы вы отсрочили нам выплату долга на несколько месяцев.

— Месяцев? — он снова гневно зарычал. — Да вы, сударыня, кажется, издеваетесь надо мной?

— Вовсе нет, сударь, — торопливо ответила я. — Но я только сегодня прибыла сюда из пансиона, и я понятия не имею, какое имущество принадлежало моей матушке, и как скоро мы сможем его продать. Мне нужно хотя бы несколько дней, чтобы со всем этим разобраться. И вот тогда уже мы сможем вернуться к обсуждению вашего вопроса.

Откуда-то издалека донесся до нас волчий вой, и лошадь ювелира беспокойно заржала. А сам ювелир, должно быть, всё-таки сообразил, что находиться ночью в глухом лесу — не самое лучшее решение.

— Хорошо, сударыня, — согласился он, — я буду ждать вас у себя в конторе через неделю. И лучше бы, чтобы к тому времени у вас было, что мне предложить. У вашей матушки были и другие драгоценности. Я готов буду взять и их и обещаю оценить их по справедливости.

Он дернул вожжи, и его лошадка, которой уже тоже не терпелось выбраться отсюда, проворно понеслась по узкой дороге.

Он не счел нужным назвать мне ни свое имя, ни адрес своей конторы, должно быть, посчитав, что они хорошо известны каждому. Но я не стала останавливать его, чтобы спросить об этом. Это же ему нужно было вернуть свои деньги. А значит, он сам вернется сюда снова.

Когда его двуколка исчезла в темноте, Рут с восхищением сказала:

— Как ловко вы разобрались с ним, мадемуазель! Должно быть, так хитро разговаривать вас научили в пансионе?

Я не стала ее разубеждать. Вопросы, касающиеся моего обучения в пансионе, были слишком опасными, и я предпочла бы их избежать. И я обратила ее внимание на другое:

— Разве нам не следует завести лошадей в конюшню? На дворе ночь, а в лесу наверняка есть дикие звери.

К моему удивлению Рут прыснула смехом.

— Вам не следует беспокоиться, мадемуазель! Во двор ведьмы не решится зайти без спросу ни одно животное. И разве вы не заметили, что господин ювелир так и не въехал в ворота? Уж о чём-о чём, а об этом ваша матушка умела позаботиться.

Мы вернулись в избу, и Рут, спохватившись, что так и не накормила меня с дороги, выставила на стол круглый пирог с рыбой и кружку молока. И пирог, и молоко оказались на удивление вкусными. И когда я вполне искренне похвалила кулинарный талант Рут, она расцвела от удовольствия.

— А где сейчас матушкины драгоценности? — спросила я. — И тот самый перстень, о котором говорил ювелир?

Служанка вздохнула:

— Ведать не ведаю, мадемуазель. Шкатулка всегда стояла в ее комнате на комоде. Она и сейчас там стоит. Только она пуста.

Я нахмурилась, и Рут торопливо добавила:

— Только вы не подумайте, мадемуазель, что это я могла что-то взять! Мне чужого не надо. Да и ваша матушка столько добра для нас с братом сделала, что грех был ей такой неблагодарностью отплатить. Когда мы без крова остались, только она одна нам помощь предложила.

Она так разволновалась, что мне пришлось сжать ее крепкую натруженную руку, чтобы она поняла, что я ни в чём ее не подозреваю. Она совсем не была похожа на воровку. Да и если бы в ее руки попали драгоценности, то с чего бы ей оставаться здесь и дожидаться моего приезда?

Нет, куда больше в исчезновении драгоценностей я подозревала саму матушку. Уж очень таинственной выглядела ее гибель. Ведь если она знала какие-то заговоры, защищавшие ее двор от диких зверей, то как оказалось так, что эти звери съели ее саму? А вот если она по какой-то причине решила сбежать, то дорогие украшения стали бы ей в этом большим подспорьем.

Наверно, нехорошо было так думать про свою собственную мать, но мне не было стыдно. По собственному опыту я знала, что от Констанции Бриан не приходилось ждать чего-то хорошего.

Глава 6

Рут проводила меня в мою комнату. Это было небольшое помещение в типично деревенском стиле — с вышитыми занавесками на окне и тканым половиком у высокой деревянной кровати. На кровати высились одна на другой несколько подушек разного размера, а под лоскутным одеялом лежала толстая мягкая перина.

Тут было уютно, и впервые за весь этот день я почувствовала себя хорошо.

— Но если моя матушка могла позволить себе дорогие украшения, то почему она жила здесь, в лесу, а не в городе или хотя бы в самой деревне?

Наверно, для вопросов было слишком позднее время, но мне хотелось хоть что-то узнать о своей загадочной матери, а Рут, судя по всему, вовсе не прочь была поболтать.

— Да она только пять лет как сюда приехала. Говорили, что из самой столицы! — про столицу служанка сказала с придыханием.

Мне хотелось спросить, как называлась столица, но такой вопрос из уст выпускницы пансиона благородных девиц показался бы странным. И я промолчала, дав возможность Рут вести рассказ самой.

— Тетка ее тогда померла, дом ей оставила, вот она и приехала. В деревне думали, что она надолго тут не останется, но она продержалась целых пять лет.

— А деревня далеко отсюда?

— Шато-Тюренн? Да вовсе недалеко. И получаса езды не будет. Ежели пожелаете, так завтра я вам ее покажу. Только, боюсь, и мельник, и мясник тоже захотят получить свои деньги, вы уж будьте к этому готовы.

— А откуда сама матушка эти деньги брала? — полюбопытствовала я.

Я понятия не имела, чем занимались тут ведьмы. И приносило ли вообще это ремесло хоть какой-то доход.

— Зелья всякие на заказ делала, — охотно принялась рассказывать Рут. — Людям всегда чего-нибудь надобно. Ребенок болячку какую подхватил — куда бежать?

Она ждала моего ответа, и я сказала:

— К доктору.

Рут хмыкнула:

— А ближайший дохтур, — она ужасно смешно произнесла это слово, — только за десяток лье. Да и разве он поедет пользовать кого в деревню? Разве только за большие деньги. А ведьма вот она, близко. Отвар какой даст или пошепчет чего, глядишь, и поможет. А иной раз и с более деликатными делами приходят. Приворожить кого или, наоборот, отвадить надобно. Да и ядовитыми зельями ваша матушка не брезговала.

— Ядовитыми? — ахнула я. — Что же она, людей травила?

Нет уж, это ремесло точно было не по мне. Да и для него наверняка нужны были особые способности.

— Сама не травила, конечно, — не стала наговаривать Рут. — Но ежели приходил кто за отравой для крыс, то чего же было ей отказывать? А уж кого они там на самом деле травили, ей было знать не обязательно. За душегубство-то и в тюрьму попасть можно было, а то и на плаху.

Я поёжилась. Мне всегда было жаль, что мать бросила нас с папой, но сейчас я подумала, что, возможно, это было и к лучшему.

— А можно ли тут заработать как-то по-другому? Я видела возле дома огород и какие-то сараи. У нас есть коровы, свиньи? И что растет на грядках?

— Коровы есть, — подтвердила Рут, — овцы еще, куры. А на грядках зелень всякая, капуста, репа, брюква. Это мы не покупаем, своим обходимся. Брат мой еще рыбу ловит. А я масло делаю, сыр. А вот муку и мясо в деревне берем.

Без покупки муки мы, конечно, обойтись не сможем, а вот при наличии рыбы, молока и овощей потребление мяса можно временно ограничить. Тем более, что учитывая долг, мясник, скорее всего, и не будет поставлять нам товар.

— Я поле с картошкой еще у крыльца видела, — подсказала я. — Значит, и картошка еще своя.

Тут Рут посмотрела на меня с удивлением.

— Верно, картошка растет. Только лучше бы вместо нее мадам Бриан рожь посеяла или пшеницу. Пользы больше бы было. А от картохи какой прок? Но хозяйка из ее цветов и ягод варила какое-то особо ядовитое зелье. А я всё боялась, как бы на эту гряду наши овцы или куры не забрели. Наедятся отравы да и передохнут.

— Из-за картошки? — я не поверила своим ушам.

— А то ка же, мадемуазель? — подтвердила она. — Ядовитее ее растение еще поискать надо.

Я не стала спорить. Может быть, здесь росла какая-то другая картошка. А может быть, они просто не знали всех ее свойств? В любом случае разбираться с этим нужно было не ночью.

Вдруг заскрипели ступеньки крыльца, и я вздрогнула. Для визитов время было слишком позднее.

Но Рут спокойно сказала:

— Это мой брат Киприан. Только под ним так скрипит крыльцо. Он в лес за мёдом ходил да что-то долгонько задержался.

Она пошла, чтобы накормить его ужином, и я потянулась следом. Конечно, можно было отложить знакомство до утра, но мне еще совсем не хотелось спать.

Брат Рут оказался высоким и могучим словно медведь. Чтобы пройти через кухонную дверь, ему пришлось согнуться. Да и там головой он едва не доставал потолок.

— Это — мадемуазель Бриан, — представила меня ему Рут.

Он торопливо и неловко поклонился. Весь он был каким-то нескладным, неуклюжим и сам будто стыдился того, что был крупнее и явно сильнее других

— А это мой брат Киприан, — продолжила Рут.

А он тут же откликнулся:

— Можете звать меня Кип, хозяйка. А я вас уже видел сегодня! Это я кричал вам, когда ваши лошади понесли.

— Вот как? — удивилась я. — А что же ты не показался мне потом?

И ведь это было довольно далеко отсюда. Что же он пешком проделал весь этот путь?

— Побоялся вас испугать, хозяйка, — пробасил он в ответ.

На вид ему было лет двадцать пять или тридцать. Он способен был напугать одним своим видом, но в его карих глазах увидела я почти детскую непосредственность. И в том, с какой радостью он набросился на простую еду, что поставила перед ним сестра, тоже было что-то от ребенка.

И когда мы вернулись в мою комнату, Рут подтвердила мою мысль:

— Вы не бойтесь его, мадемуазель. В нём нет ни капли зла или хитрости. Он прост как дитя, а люди пользуются этим без зазрения совести.

В голосе ее я услышала горечь, а присмотревшись, разглядела и слёзы в ее глазах. Но прежде, чем я успела спросить ее об этом, она сказала: «Спокойной ночи, мадемуазель!» и вышла из комнаты.

Глава 7

Как ни странно, но спала я этой ночью просто превосходно. Я провалилась в сон сразу же, как только добралась до кровати. Сказались ли треволнения прошедшего дня или чистый воздух, который меня опьянил, или набитые свежим сеном подушки, я не знала, но мой сон был спокойным и крепким.

А проснулась я от петушиного крика и не сразу вспомнила, где нахожусь. Петух не даром ел свой хлеб — старался изо всех сил. И поскольку спать уже не хотелось, я решила подняться так рано, как давно уже не поднималась.

А ведь когда-то просыпаться с петушиными криками было мне не в диковинку. Мы с папой кур не держали, но они были у многих наших соседей и по утрам будили не только своих хозяев, но и нас.

— Что же вы, мадемуазель, так рано встали? — заохала Рут. — Коко разбудил?

Значит, петуха звали Коко.

Сама она, судя по всему, встала еще раньше, чем он. Сейчас, когда я вышла на кухню, она уже ставила в печь пироги — на сей раз ягодные. А в большом котле уже кипела вода.

Когда я села за стол, она поставила передо мной глиняную кружку с травяным чаем, от которого по всей кухне шел сумасшедший аромат, и пузатый деревянный бочонок с мёдом.

— Кип умеет добыть самый лучший мед, какой только бывает! — сказала она и горделиво улыбнулась.

Было видно, что она любила своего брата.

— Не скучно вам тут, в лесу? — спросила я, с удовольствием отхлебывая душистый чай. Я угадала мяту, чабрец, смородиновый лист. Но на самом деле трав в нём явно было гораздо больше.

— Скучно? — рассмеялась Рут. — Да когда же нам тут скучать? Утром надо со скотиной обрядиться — коров подоить, лошадей из конюшни вывести, курам корма насыпать, яйца собрать. Потом печь растопить, хлеб испечь, обед приготовить. Посуду помыть, белье постирать, а там уж и ужин. Снова коров подоить, в хлеву их да овец запереть.

Я и сама выросла в деревне, а потому прекрасно знала, сколько работы нужно делать хозяйкам каждый день. И это была та работа, которую не отложить на завтра или послезавтра. А здесь хозяйство было отнюдь не маленькое, и я восхитилась тем, что она управлялась со всем одна.

— Но вы прежде, должно быть, в деревне жили? — предположила я. — Вы сказали, что стали работать у моей матери только пять лет назад.

Рут вдруг помрачнела.

— Ох, мадемуазель, про то мне и вспоминать не охота. Но вы правы. Дом у нас был в деревне. Может, и не из самых лучших, но теплый, добротный. И хозяйство опять же. А когда отец умер, дом Киприану должен был достаться. И дом, и участок возле дома, и еще поле капустное на другом конце деревни, где наш дядя жил, младший брат отца. А поле то у оврага было, на нём всегда урожаи плохие были. А дядюшка наш — репейник ему в зад! — предложил нам то поле ему продать. Мы и обрадовались — мы с Кипом на эти деньги лошадь хотели купить. Поехали бумаги подписывать в ближайший город. А ни я, ни брат грамоты совсем не разумеем. Понадеялись, что дядя — родной человек — не обманет.

Голос ее дрогнул, и она отвернулась, шмыгнула носом.

Я уже догадалась, что произошло. Сама после смерти папы оказалась такой же дурой. Только не дяде доверилась, а своему жениху.

— Кип подписал, где сказали, а потом оказалось, что он тем самым дом с основным участком дядюшке передал. И будто бы даже деньги получил за это. Только я вам поклясться могу, мадемуазель, что никаких денег от дяди мы и в руках не держали.

— Вам нужно было обратиться в суд!

Она горько усмехнулась:

— Да куда же нам со свиными рылами да в калачный ряд? Чтобы тяжбу начать, в суде денежку заплатить нужно было — целых пять серебряных монет. А у нас даже медяка тогда не было. Так и оказались мы на улице. И хорошо, что ваша матушка тогда как раз искала себе кого в услужение. И хотя ей дядюшка про Кипа немало дурного наговорил, она была женщиной умной и на его напраслину не повелась. А брат мой хороший, добрый. Доверчивый только как телок. Его же, как он наследства лишился, и невеста бросила. Дело уж к свадьбе шло. Но за безземельного недотепу Агата идти не захотела. Нет, я ее не осуждаю. Рыба ищет где глубже, а человек где лучше. Она за сына мельника потом замуж вышла. Ох, и утомила же я вас своей болтовней, барышня! Вы бы отдохнули еще. А как завтрак будет готов, я вас позову. А может, комнату вашей матушки поглядеть хотите? Там у нее красивых платьев много осталось. Если захотите, я вам их перешью. Она модницей была, каких поискать.

Она показала мне комнату Констанции, и я переступила ее порог со смесью страха и любопытства.

Эта комната была больше и светлее, чем моя. На окне тут висели красивые шторы, а кровать была закинута явно дорогим парчовым покрывалом.

— Вот она, шкатулка-то, — указала Рут на стоявший на столе деревянный ларец. — Да только там, кроме бумаг, и нет ничего.

Она вернулась на кухню, а я открыла шкатулку. Документы матери интересовали меня сейчас ничуть не меньше, чем пропавшие драгоценности. Вот только я была не уверена, что смогу хоть что-то прочитать.

Я понимала то, что здесь говорилось, но умею ли я читать на этом языке?

А потому первый документ я развернула с робостью. И мои сомнения тут же испарились. Я понимала каждое написанное на бумаге слово.

А когда я прочитала документ полностью, мои руки задрожали. Это было что-то вроде свидетельства о рождении. О моем рождении!

Вернее, это была выписка из церковной книги, сообщавшая, что в обозначенную дату (дата была чуть размыта, и ее я не смогла разобрать) у барона Гюстава Бриана и его супруги Констанции родилась дочь Эльвира. В качестве места моего рождения был указан город Анси.

Я — дочь барона??? Дворянка?

Глава 8

Это открытие было слишком шокирующим, чтобы я могла думать о чём-то другом.

Кто такой этот Гюстав Бриан? И как я могла родиться в этом мире, если выросла совсем в другом?

Я прочла немало книг фэнтези и понимала, как могло происходить в придуманном мире. Но в то, что это могло случиться в реальности, я до сих пор поверить не могла. И как происходило перемещение между мирами, я решительно не понимала.

В книгах обычно душа из одного мира перемещалась в другой и занимала там чье-то тело. Но я-то и в России двадцать первого века была Эльвирой Бриан! И моя мать, Констанция, была и там, и тут.

От размышлений меня отвлекла Рут, которая позвала меня на завтрак.

На сей раз на столе стояли яичница и пирог с клубникой. Пирог был таким румяным и пышным, что у меня потекли слюнки. Но я увидела только одну тарелку и одну кружку.

— А что же вы сами, Рут?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Как можно, мадемуазель? Мы с Кипом поедим после вас.

Пока я ела, она сидела чуть поодаль — перебирала горох.

— А город Анси далеко отсюда?

Если я родилась именно там, то там наверняка можно было найти людей, которые знали моих родителей. Я могла обратиться в ту церковь, в которой была сделана запись о моем рождении. Конечно, прошло уже двадцать лет, но если священник в ней не сменился, то он мог что-то помнить.

Конечно, надежд на то, что мой настоящий отец окажется жив, было немного. Будь он в здравии, его жене не пришлось бы жить в доме ведьмы в лесу. Но даже если он скончался, неужели у его вдовы не нашлось родственников или друзей, которые могли бы ей помочь? И зачем ей потребовалось на пятнадцать лет отправлять меня совсем в другое место?

— Не знаю, мадемуазель, — развела руками Рут. — Поблизости такого города нет.

Вся география ограничивалась для нее несколькими лье, в пределах которых она бывала. И единственным городом, который она знала, был Гран-Лавье, находившийся на другом берегу реки Рансы, что протекала неподалеку.

Была Рут там всего несколько раз, но впечатлений о тех поездках у нее осталось много.

— Весь город окружен крепостной стеной, а в центре его высится герцогский замок. Ох, и красиво там, мадемуазель! Никакого сравнения с нашей деревней! На одной только Рыночной площади можно заблудиться. А какой там собор! Его шпили чуть не касаются облаков, а окна там из разноцветных стекол. А улицы вымощены булыжником.

Она рассказывала об этом с восторгом, явно гордясь, что побывала там. А я старалась запоминать всё, что она говорила.

— А матушка часто ли ездила туда?

— Часто, — кивнула Рут. — Иногда Кип возил ее туда, а иногда она ездила одна. К модистке, к ювелиру, на ярмарку, а может, и еще по какой надобности. Она не любила, когда я спрашивала. Да и не мое это было дело.

— А в столице вы не бывали?

Я уже понимала, что она там не была, но мне подумалось, что, отвечая на мой вопрос, она хотя бы произнесет название столицы. Хоть это-то мне надо было знать! Так оно и оказалось.

— В Терренвиле? Да что вы, мадемуазель! Даже староста Шато-Тюренн и то никогда там не бывал. И никто из нашей деревни не бывал. Но я слыхала, что это самый красивый город Терезии.

Так я узнала не только название столицы, но и название страны, в которой оказалась. Терезия! Но это название мне ничего не говорило.

— Да и что же, мадемуазель, вы меня всё на «вы» называете? — спохватилась Рут. — Мне даже и неловко. А в деревне кто услышит, вот дивья-то будет. Вы уж, хозяйка, по-простому ко мне, как ваша матушка.

Я не отказалась бы продолжить разговор, но ни Рут, ни Киприан еще не завтракали, и я, поблагодарив ее, вернулась в комнату Констанции.

В ее шкатулке были и другие бумаги, но большая часть из них представляли собой уже погашенные долговые расписки да записи матушки о произведенных расходах. Если прежде здесь и были более важные документы, то она забрала их с собой.

В самом низу лежали несколько пожелтевших от времени писем. Одно из них было написано на незнакомом мне языке, и я не смогла разобрать в нём ни слова. А в других почерк был настолько неразборчив, что мне приходилось продираться через каждую строчку. Но право же, кажется, это того не стоило. То немногое, что я смогла разобрать, было длинными и нудным объяснениями в любви. Некоторые метафоры в этих посланиях оказались недурны, но в целом они были мало способны вызвать ответное чувство — разве что скуку.

И лишь одно из писем было написано превосходным каллиграфическим почерком. Но оно было совсем коротким.

«Любезная Констанция, Вы злоупотребляете моим терпением. Вы не хуже меня знаете, почему именно я не могу исполнить то обещание, что я Вам дал. Впрочем, я вполне понимаю, что Вы имеете право на обиду, и если Вам недостаточно извинений в письме, то я готов принести их Вам лично.

Прошу Вас, перестаньте меня избегать. Нам слишком многое нужно обсудить. Буду ждать Вас у памятника Ричарду Десятому, что на Лерейской набережной, в субботу в два часа пополудни.

Искренне Ваш А.Р.»

Это точно не было письмо от мужа. Возможно, у моей матери был возлюбленный, и именно он был моим отцом. И когда барон Бриан об этом узнал, он просто выгнал обманувшую его жену вместе с ребенком? Тогда становилось понятным, почему Констанции никто не захотел помочь

Она надеялась, что ее возлюбленный женится на ней, а он не сделал этого. Возможно, он был женат.

Но всё это были не более, чем мои догадки. Вряд ли Констанция делилась этим с Рут или с кем-то еще. И искать ответы на свои вопросы мне нужно было точно не в Шато-Тюренн или в Гран-Лавье. Чтобы хоть что-то узнать о своих родителях, мне следовало отправиться в Анси, а то и в Терренвиль. Но на это нужны были деньги.

Глава 9

В багажном сундуке экипажа, в котором я прибыла в дом матери, не было никаких вещей. Ни одежды, ни обуви, ни документов. Рут удивилась, что у меня не было с собой столь необходимых для каждой молодой девушки нарядов, но я сказала, что в пансионе нам выдавали форменные платья и туфли, и иметь свою одежду не было никакой необходимости. Такое объяснение ее вполне удовлетворило.

Хорошо, что она плохо разбиралась в вопросах обучения в пансионе, а иначе непременно знала бы, что у выпускницы учебного заведения должна быть хоть какая-то бумага о его окончании. Но ни диплома, ни аттестата, ни какого-то другого документа у меня не было, а значит, все разговоры о пансионе были просто разговорами.

— А что матушка рассказывала вам обо мне? — спросила я Рут.

— Да почти ничего, мадемуазель. До недавнего времени мы и знать не знали, что у мадам Бриан есть дочь. Она никогда прежде не говорила о вас. Впервые я услышала об этом пару месяцев назад. Хозяйка вдруг велела мне сесть за стол напротив нее и сказала, что скоро сюда приедет Эльвира, ее единственный ребенок, которому она хочет передать свое дело. Я сначала подумала, что вы еще совсем крошка, но мадам сказала, что вам уже двадцать. Тогда я спросила, где же ее дочь была столько лет. А она сказала, что в пансионе для благородных девиц, куда ее отдали еще маленькой, чтобы научить хорошим манерам и прочему, что надлежит знать всякой приличной барышне. Я полюбопытствовала, как вы выглядите. А она ответила, что не знает, потому что всё это время вас не видела. Признаться, я тогда даже всплакнула, уж до того мне вас было жалко! Мыслимое ли дело, чтобы ребенок столько лет был вдали от семьи, без материнской ласки? А мадам прикрикнула на меня и сказала, что это не моего ума дело.

Рут смотрела на меня с жалостью, должно быть, ожидая, что я поведаю ей о том, как тоскливо мне было в закрытом пансионе. Но в этом я ее разочаровала. Про пансион для благородных девиц я знала не больше, чем она сама.

Убедившись, что Рут не могла сообщить мне более ничего ни о моем происхождении, ни о том, где я провела все эти годы, я перешла к другой волнующей меня теме.

— А сколько денег матушка должна была модистке, мельнику и мяснику?

Но служанка не смогла ответить и на этот вопрос. Вернее, смогла, но лишь частично.

— Все расчеты ваша матушка предпочитала вести сама, не посвящая в это нас с братом. Вот только после ее смерти мясник и мельник приезжали сюда по очереди, чтобы выяснить, кто унаследует дом и сможет расплатиться по долгам мадам Бриан. Так вот мясник — Жан Боке — сказал, что ваша матушка была должна ему восемь серебряных монет. А Климент Ландо — мельник — надеется получить пять серебряных монет. Оба они люди уважаемые, так что врать не стали бы.

Мне ужасно хотелось спросить, сколько серебряных монет образуют одну золотую, но это был слишком опасный вопрос. Такое наверняка должны были знать даже дети, а уж тем более девица двадцати лет.

Но в любом случае я понимала, что тринадцать серебряных монет это куда меньше, чем двадцать золотых, которые мы должны были ювелиру.

— А про модистку, мадемуазель, я ничего сказать не могу, — Рут развела руками. — К ней ваша матушка всегда ездила одна. Но платья у нее были очень красивые, из хорошей ткани, с тонкими кружевами и вышивкой, так что наверняка стоили немало.

— И чем же матушка собиралась с ней расплачиваться?

Она же не могла не понимать, что рано или поздно придется платить по счетам.

Рут вздохнула:

— Это мне неведомо, мадемуазель. Но два-три раза год мадам Бриан ездила в Терренвиль на почтовой карете. Оттуда она обычно возвращалась весьма довольная и начинала особенно шиковать. Но из последней такой поездки она вернулась хмурая и злая. Когда я сказала, что во время ее отсутствия месье Боке напомнил мне про долг за колбасу и мясо, она накричала на меня и велела больше об этом не заговаривать.

Тут было, о чём подумать. Если мои догадки были верны, и на самом деле моим отцом был вовсе не барон Бриан, то, возможно, в столицу матушка ездила для того, чтобы получить от своего бывшего возлюбленного деньги на мое содержание. Возможно, она даже шантажировала его, угрожая рассказать всем о его внебрачном ребенке. По крайней мере я бы этому не удивилась.

Но в свой последний визит в Терренвиль она привычных денег не получила. Может быть, мой отец решил, что я уже достаточно взрослая и могу выйти замуж или прокормить себя сама, а потому отказался в дальнейшем от выдачи этих «алиментов». Или он скончался, и требовать деньги матушке стало не с кого.

Она лишилась своего единственного источника дохода и запаниковала. Ее кредиторы могли обратиться в суд, и дело могло закончиться не только продажей имущества, но и помещением ее в долговую тюрьму (если, конечно, таковая в Терезии имелась). И тогда она решила просто сбежать, прихватив с собой самое ценное, что у нее было — ее драгоценности.

Вот только зачем она вызвала сюда меня? Или это произошло независимо от ее желания? А может быть, она сбежала не только из-за долгов, но и потому, что знала, что я вот-вот должна здесь появиться? Но зачем она вообще отправляла меня в Россию двадцать первого века? Впрочем, на этот вопрос могла ответить только она сама.

— А овощи с огорода вы продавали? Или их у нас слишком мало, чтобы продавать?

— Нет, мадемуазель, их у нас много, — не без гордости ответила Рут. — Только ваша матушка считала, что благородной даме торговлей заниматься не к лицу.

Я едва сдержала усмешку. Надо же, какие принципы! Голодай, дрожи, но форс держи. Но я была не настолько щепетильна.

Глава 10

— А где наши овощи продавать можно? — сразу же спросила я. — В Шато-Тюренн, наверно, у каждой семьи свой огород есть?

— Это да, мадемуазель, — подтвердила Рут, — в деревне чужие овощи никому не нужны, своих обычно хватает. Такой товар в город возят, на ярмарку. В Гран-Лавье большие ярмарки бывают, туда со всей провинции народ едет. Ежели вы будете не против, мадемуазель, так на ближайшую мы бы с Киприаном съездили. Глядишь, и продали бы чего.

Я одобрительно кивнула. Для нас теперь любая монета дорога.

— Но если матушка сама продавала зелья, то как она могла считать торговлю предосудительной?

Рут хмыкнула:

— Это же совсем другое мадемуазель. Ведьминский дар встречается сейчас не так часто, и уж коли он у нее был, так почему бы им и не воспользоваться? А огороды — дело крестьянское, грязное, к нему она никакого касательства иметь не хотела. Равно как и ко всем ярмаркам.

Про ведьминский дар я хотела бы узнать поподробнее, но спрашивать об этом Рут было бесполезно — хозяйка не посвящала ее в свои секреты. Рут только сказала, что у матушки была книга с рецептами зелий и текстом заклинаний, но в ее комнате я этой книги не нашла, и это лишь подтвердило мою версию о том, что Констанция Бриан сбежала. И столь ценную книгу она наверняка прихватила с собой.

Но наверняка подобные книги продавались в специальных книжных лавках, и я решила, что когда мы поедем в Гран-Лавье на ярмарку, то нужно будет такую лавку отыскать. И хотя книги тут наверняка стоили безумных денег, и такую дорогую покупку мы точно не могли пока себе позволить, полистать книгу в магазине мне вряд ли запретят. А память у меня хорошая, и уж один-два рецепта я точно сумею запомнить.

— А еще мы можем отвезти на ярмарку сыр и творог, — сказала Рут. — Мой сыр в Шато-Тюренн считается самым вкусным. Кабы мадам Бриан не запрещала, так я бы его и тут могла продавать. Да тот же мельник у меня про него спрашивал. И мёд, мадемуазель! Дикий мёд, что добывает Киприан.

Я уже так много слышала про Шато-Тюренн, что мне было решительно необходимо там побывать. К тому же прятаться от мельника и мясника я не собиралась. Я предпочла бы договориться с ними о рассрочке.

Кип не слишком обрадовался, когда я сказала, что мы едем в деревню. А вот Рут просто сияла от радости. Она надела светлое платье и по-особому заплела косу. Она была старше меня и наверняка считалась здесь старой девой, но это вовсе не означало, что под ее суровой внешностью не пряталось пылкое сердце.

Киприан забрался на козлы, а мы с его сестрой сели сзади. Рут явно чувствовала себя неловко от того, что сидела рядом со мной. Для нее это было нарушением субординации. Но экипаж был маленький, и по-другому разместиться в нём было нельзя.

Первые полчаса мы ехали по лесу. Сосны, ели, дубы и другие деревья стояли вдоль дороги плотной стеной, и ничего другого тут было не видно. Но когда дорога повернула вправо, лес расступился, и впереди, на берегу реки, показалась большая мельница. Я как завороженная смотрела на ее крылья, которые издалека казались огромным пропеллером, и только когда мы подъехали поближе, я различила еще и стоявшие у мельницы телеги и работников, таскавших тяжелые мешки с зерном и мукой.

Дорога шла рядом с мельницей, и объехать ее у нас бы не получилось. А потому когда к нашему экипажу споро направился среднего роста упитанный мужчина с солидным брюшком, я поняла, что разговора с мельником не избежать.

— Мадемуазель Бриан? — он приподнял картуз и чуть поклонился. — Рад, что вы прибыли домой в добром здравии. А я — Клемент Ландо, здешний мельник. Ваша матушка всегда покупала у меня муку.

— Рада познакомиться, месье Ландо, — сказала я. — И мне очень жаль, что моя матушка была столь непунктуальна в расчетах.

Он посмотрел на меня с надеждой. Должно быть, подумал, что я приехала с ним расплатиться. Но мне нечем было его порадовать.

— К сожалению, месье, матушка не оставила мне никаких денег, и пока я не могу погасить долг. Надеюсь, вы согласитесь подождать его уплаты до ближайшей ярмарки в Гран-Лавье? Мы отвезем туда свой товар, и всё, что мы выручим, я разделю между вами и месье Боке.

Двух основных кредиторов матушки я пока не брала в расчет. Задолженность перед ними была слишком большой, чтобы мы смогли расплатиться с ними так быстро. Сначала мне нужно было просто понять, сколько мы сможем выручить за овощи, сыр и мёд.

Мельник вздохнул и еще крепче сжал картуз, который всё еще продолжал вертеть в руках.

— Я ждал дольше, мадемуазель, так почему бы не подождать еще пару недель?

Так я узнала, что ближайшая ярмарка состоится уже через две недели.

Продолжить разговор у нас не получилось, потому что на дороге показалась кавалькада из десятка всадников. Они ехали бодрой рысью и скоро приблизились к нам.

Впереди ехали трое. Их одежда, их лошади, и то, какое почтение выказывали им остальные, выдавало в них людей благородного происхождения. Другие явно же были охраной или слугами.

Наш экипаж стоял на обочине и всё равно им помешал.

— Эй, ты, увалень! — закричал Киприану один из троих. — А ну отгоняй свою телегу!

Это прозвучало оскорбительно не только по отношению к Кипу, но и по отношению ко мне самой. Да, наш экипаж был совсем не новый, но и на телегу он был не похож.

Мои щеки запылали от гнева.

— Откуда мы могли знать, сударь, что вы настолько плохо управляетесь с лошадью, что не сумеете его объехать?

А вот теперь побагровел уже он.

— Да как вы смеете возражать в присутствии его светлости герцога Марлоу?