Глава 6

— Сколько? Чернышев приподнял брови. — Простите? — Сколько бумаг стоит одна дочь? Один сундук? Два? Или отец оценил меня по весу, как мясник тушу на рынке? Я стояла посреди библиотеки, сжимая миниатюрный портрет де Руа так сильно, что тонкая рамка впилась в ладонь. Мужчина с моими глазами улыбался, не подозревая, что спустя двадцать лет будет торговаться за собственную дочь с незнакомым русским графом. Чернышев подошёл к столу и налил воды. Не вина — словно понимал, что сейчас мне необходима ясность, чтобы каждое его слово вошло глубже. — Де Руа не предлагал обменять вас в буквальном смысле. — Какое облегчение. Значит, выразился изящнее? Французы умеют заворачивать предательство в шёлк. — Он сообщил, что готов передать часть документов человеку, который доставит вас в безопасное место для встречи. — То есть доставит ему меня. — Вы передёргиваете. — А вы называете похищение путешествием, клетку защитой и торговлю встречей. Мы оба любим красивые слова. Граф подал мне стакан. Я не взяла. — Где он? — Неизвестно. — Вы только что сказали, что получили предложение. — Через посредника. Де Руа давно научился не оставлять адресов. — Разумная привычка для человека, из-за которого умирают другие. При упоминании семьи Никитиных грудь сдавило так, будто под корсет всунули железный обруч и начали медленно затягивать. Если Гриша узнает, чья кровь течёт во мне, его ненависть наконец получит имя и лицо. Моё лицо. Я всегда боялась, что он отвернётся из-за Соболевского. Теперь выяснилось: настоящий отец мог быть ещё страшнее мнимого. — Что было в тех документах? — спросила я. — Переписка, имена людей при дворе, сведения о деньгах и приказах. Достаточно, чтобы отправить на плаху несколько весьма уважаемых семейств. — И убить родителей Григория. — Возможно, их смерть была не целью, а последствием. Я рассмеялась. Резко, почти истерично. — Какая разница для ребёнка, нашедшего мать с разорванным платьем? Целью её убили или последствием? Чернышев замер. Я поняла, что попала в точку. — Вы знаете, как они умерли. — Я читал старое дело. — И всё это время молчали. — Вы не спрашивали. — Я не спрашивала, не продавал ли меня отец за пачку бумаг. Какое упущение с моей стороны. Граф поставил нетронутый стакан на стол. — Вам необходимо успокоиться. — Не произносите эту фразу. Мужчины говорят её женщине, когда сами довели её до безумия и теперь боятся последствий. — Хорошо. Продолжайте разрушать себя. Но делайте это сидя, пока не разошлись треснувшие рёбра. Я хотела ответить, однако боль уже поднималась от бока к плечу. Пришлось опуститься в кресло. Чернышев позвонил в серебряный колокольчик. Дворецкий вошёл почти сразу. — Подать обед сюда. На двоих. — Я не стану с вами обедать. — Тогда будете смотреть, как ем я. — Захватывающее зрелище, но я предпочитаю казни. — Заметил. В его голосе прозвучала такая холодная жестокость, что я снова увидела голову Николая на золотом песке. Пальцы задрожали. Портрет выпал на юбку. Чернышев поднял его и задержал в руке. — Вы похожи. — Верните. — Те же глаза. Волосы. Даже выражение, когда собираетесь солгать. — Вы настолько хорошо знали моего отца? — Достаточно, чтобы не доверять ему. — Но мне предлагаете встречу. — Под моим контролем. — Вот оно. Самое любимое ваше выражение. Слуги внесли обед: суп в серебряной миске, запечённую стерлядь, перепелов, пирожки, фрукты и графин бургундского. На стол легла белоснежная скатерть, засверкали приборы. От запаха еды желудок болезненно сжался. Я почти ничего не ела после казни, но не желала доставлять Чернышеву удовольствие видеть мой голод. Он сел напротив, расправил салфетку. — Попробуйте суп. — Отравлен? — Нет. Я предпочитаю медленные способы. — Уже заметила. Я взяла ложку только потому, что руки перестали слушаться. Первый глоток горячего бульона обжёг рот и вызвал голодную судорогу. Тело предало меня, потребовало ещё. Я ела слишком быстро, ненавидя себя за каждый глоток, а Чернышев делал вид, будто не замечает. — Вы можете встретиться с де Руа, — произнёс он, разрезая перепела. — Но для этого ваше положение должно измениться. Ложка остановилась возле губ. — Каким образом? — Сейчас вы вдова казнённого изменника, дочь человека, осуждённого за заговор, и предполагаемая наследница французского шпиона. У вас нет имущества, средств и законного покровителя. Любая встреча с де Руа превратит вас в обвиняемую. — А если встречу организуете вы? — Тогда обвинят нас обоих. — Как печально. Значит, всё это время вы рисковали репутацией ради моего прекрасного лица? — Лицо действительно помогло. Я отложила ложку. — Говорите прямо. Чернышев вытер пальцы салфеткой. Затем достал из внутреннего кармана маленькую бархатную коробочку и поставил между нами. Меня затошнило раньше, чем он открыл. Внутри лежало кольцо. Тяжёлый сапфир цвета зимнего неба окружали мелкие бриллианты. Оно было прекрасным — и оттого ещё более отвратительным. Николай тоже протягивал мне драгоценности, ожидая, что камни заменят согласие. — Нет. — Я ещё ничего не спросил. — Вы поставили перед женщиной кольцо. Даже медведь догадается. — Медведь, возможно, дождался бы предложения. — Тогда женитесь на медведице. У вас будет много общего. В уголках его губ мелькнула улыбка. — Станьте моей женой, Екатерина Павловна. Слова прозвучали буднично, как распоряжение подать экипаж. Я смотрела на сапфир и чувствовала, как внутри меня медленно поднимается ярость. Не горячая, шумная — ледяная. Та, от которой перестают дрожать руки. — Зачем? — Моё имя защитит вас. Вы получите положение, деньги, возможность путешествовать и встретиться с отцом. Никто не осмелится арестовать жену человека, которому доверяют при дворе. — А вы получите де Руа и документы. — Получу. — Ещё моё тело. Чернышев не отвёл глаз. — Со временем. — Когда благодарность созреет? — Когда вы сами захотите. — А если никогда? — Я умею ждать. От его спокойствия желудок стянуло в ледяной узел. Николай угрожал плетью, кричал, бил. Чернышев обещал ждать, но в этом обещании уже были запертые двери, перехваченные письма, купленные слуги. Он не собирался ломать меня одним ударом. Он хотел стать воздухом вокруг, чтобы однажды я сама приползла за разрешением дышать. — Вы уже однажды вышли замуж ради имени и защиты, — продолжил он. — Второй раз хотя бы выберите мужчину разумнее. Я взяла коробочку. Чернышев едва заметно выдохнул, решив, что победил. А затем я опрокинула кольцо в суп. Сапфир исчез в жирном бульоне. Несколько капель брызнули на белую скатерть и серебряный жилет графа. В комнате стало так тихо, что я услышала потрескивание дров. — Простите, — сказала я. — Ваше предложение утонуло. В нашей семье это считается достойным завершением несчастной любви. Лицо Чернышева окаменело. — Вы находите это забавным? — Нет. Забавным будет, когда вы попросите повара выловить кольцо. Он медленно поднялся. Я тоже встала, не желая оставаться ниже. Между нами был стол с растоптанной белой скатертью, как поле после короткой войны. — Я предлагаю вам всё, чего вы лишены. — Именно поэтому предложение мерзко. Вы сначала убедились, что у меня ничего не осталось, а потом принесли цену. — Я спас вас. — И теперь выставили счёт. — Вы несправедливы. — А вы рассчитывали, что избитая, бездомная женщина окажется дешевле? Одно кольцо, несколько платьев, обещание показать отца — и она раздвинет ноги от благодарности? Его глаза потемнели. — Я никогда не требовал от вас этого. — Пока. — В отличие от Никитина, я умею слышать слово «нет». Имя Гриши ударило под дых. — Не смейте говорить о нём. — Почему? Он ведь уже исполняет ваше желание. Вчера вечером граф Никитин появился у Завадских и не отходил от Татьяны весь вечер. Я не позволила себе пошатнуться. Только пальцы сжались на спинке кресла. — Вы лжёте. — Половина двора обсуждает их примирение. Если хотите, пришлю газету светских известий. Перед глазами возник Гриша в белом мундире рядом с темноволосой красавицей. Его рука на её талии. Зелёные глаза Татьяны, торжествующая улыбка. Он прочёл письмо. Поверил. А чего я ожидала? Что мужчина, называвший меня шлюхой за один взгляд на другого, услышит ложь сквозь бумагу? — Он танцевал с ней? — спросила я прежде, чем успела запретить себе. Чернышев заметил слабость. Конечно заметил. Он умел чуять кровь раньше, чем она выступала на коже. — Дважды. — Это ничего не значит. — Первый танец действительно ничего. Второй мужчина просит, когда желает, чтобы его выбор заметили. Я знала. При дворе каждый поворот головы становился признанием, каждый взгляд — обещанием, каждое лишнее прикосновение — объявлением войны. Григорий не мог не понимать. Значит, хотел, чтобы мне рассказали. — Она была красива? — Завадская всегда красива. — Красивее меня? Вопрос выскочил жалким, голым, унизительным. Я ненавидела себя за него. Чернышев отложил нож и посмотрел так внимательно, что захотелось закрыть лицо руками. — Нет. — Вы обязаны так ответить женщине, которую хотите купить. — Я никогда не льщу там, где достаточно правды. Татьяна прекрасна. Но рядом с вами другие женщины становятся частью обстановки. — А мужчины — идиотами. — Некоторые были ими заранее. Я отвернулась, но воображение уже рисовало бал. Зала Завадских, залитая свечами, зеркала в золочёных рамах, музыканты на хорах. Татьяна в зелёном платье, подчёркивающем глаза и тёмные кудри. Гриша склоняется к её шее, говорит что-то, от чего она смеётся. Его пальцы лежат на талии там, где когда-то удерживали меня. Он касается её обнажённой спины, чувствует под ладонью гладкую кожу без синяков и следов плети. Завадская чиста от чужой крови. Её отец не торговал государственными тайнами. Мужа не обезглавили. Она не сидела в тюрьме и не сбегала с мужчинами, чтобы выжить. С ней Грише не придётся выбирать между честью и любовью. От этой мысли по позвоночнику прошёл ледяной скрежет. Внутри словно провернули нож, наматывая на лезвие кишки, воспоминания, надежды. Я схватила стакан и выпила вино залпом. Оно обожгло пустой желудок. — Осторожнее, — сказал Чернышев. — Никитин уже показал, как выглядит человек, пытающийся утопить любовь в вине. — Вы следили и за ним? — За вами обоими приходится следить. Иначе вы уничтожите половину столицы, пытаясь ранить друг друга. — Что с ним было? — Ничего, что украсило бы героя. Несколько дней в трактирах, дешёвые женщины, драки. Потом брат привёл его в чувство. Слова «дешёвые женщины» вонзились под ногти. Я представила чужие губы на его теле, белые руки, распахнутые юбки. Гриша, пьяный и яростный, берёт одну из них, закрывает глаза и видит меня. Или уже не видит. Возможно, ему оказалось достаточно любой светловолосой девки. — Зачем вы это рассказываете? — Чтобы вы перестали создавать из Никитина святого. Он страдает грязнее большинства мужчин. — Зато вы страдаете безупречно. В выглаженном камзоле и с чистыми руками. Чернышев посмотрел на ладонь, которой держал бокал. — Руки никогда не бывают чистыми. Некоторые просто лучше отмывают кровь. — Тем лучше, — сказала я. Голос прозвучал ровно. — Надеюсь, она сделает его счастливым. — Вы плохо лжёте. — Зато вы хорошо. Мы могли бы открыть общее дело. Я направилась к двери. — Моё предложение остаётся в силе, — произнёс Чернышев. — Тогда купите кольцу отдельную тарелку. Ему будет одиноко. Он не остановил меня. Я дошла до лестницы с прямой спиной. Прошла мимо слуг, поднялась на второй этаж, улыбнулась горничной. Только оказавшись в комнате, захлопнула дверь и прижала ладонь ко рту. Крик всё равно вырвался. Я упала на колени. Корсет сдавил грудь, рёбра загорелись. Хотелось разорвать платье, кожу, добраться до сердца и выскрести оттуда Григория. Я представляла его с Татьяной и задыхалась, будто она целовала не его — закрывала губами мой рот, не позволяя вдохнуть. Слёзы хлынули на бархат. Я кусала ладонь, чтобы не кричать его имя. Через несколько минут — или часов — вспомнила о Марте. Её комнаты находились через коридор. Мне хотелось прижаться к кормилице, услышать, что Чернышев лжёт, что Гриша не мог так быстро заменить меня. Дверь Марты оказалась открыта. Внутри никого. Постель застелена. Сундук исчез. На туалетном столике не было гребня, платков, баночек с травами. Только на полу возле окна лежали разорванные чётки. Белые костяные бусины раскатились по ковру, одна была раздавлена каблуком. Я опустилась и начала собирать их. Пальцы не слушались, бусины выскальзывали, укатывались под кровать. Эти чётки Марта перебирала, когда меня уводили в монастырь. Сжимала во время суда. Целовала крест, когда корабль увозил меня на каторгу. Она скорее позволила бы отрубить руку, чем бросила их добровольно. На ковре темнела полоска грязи, оставленная мужским сапогом. Возле двери валялся клочок коричневой шерсти — край её старой шали. Я прижала ткань к лицу. Она пахла травами, дымом и Мартой, единственным домом, который невозможно было опечатать. — Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет… В памяти возникло утро ареста Соболевского. Мужчины выдирали меня из рук кормилицы, Марта цеплялась за моё платье, падала, ползла следом, пока солдат не ударил её прикладом. Я кричала, обещала вернуться, а потом семь лет просыпалась от ощущения, что её пальцы всё ещё сжимают подол. Теперь это произошло снова. Только виновата была я. Если бы приняла кольцо, Марта сидела бы рядом, ворчала, мазала мои раны. Если бы не унизила Чернышева, он не стал бы доказывать власть. Моя гордость снова ударила не по мне — по человеку, который любил меня без условий. Я стиснула чётки в ладони. Осколок раздавленной бусины разрезал кожу, но руки уже столько раз кровоточили, что боль показалась почти родной. — Марта! — закричала я, хотя знала, что она не ответит. Обежала соседние комнаты, распахнула двери бельевой, кладовой, комнаты для прислуги. Слуги шарахались, опускали глаза. Никто не пытался остановить, и это пугало сильнее сопротивления: им заранее приказали позволить мне убедиться, что искать некого. — Марта? Я заглянула за ширму, распахнула гардероб. Пусто. В коридоре появилась горничная. — Где моя кормилица? Девушка побледнела. — Не знаю, сударыня. — Знаешь. Говори! Я схватила её за плечи. Она вскрикнула. — Увезли утром! Александр Захарович приказали приготовить экипаж. Она не хотела, кричала, что не оставит вас… — Куда? — Не знаю! Клянусь! Я отпустила служанку и побежала вниз. Боль пронзала бок при каждом шаге, но я неслась, хватаясь за перила. В столовой уже убрали обед. Чернышев стоял у окна. Кольцо лежало на блюдце, вымытое и сверкающее. — Где Марта? — В безопасном месте. — Верните её. — Вы отказались от моей защиты. Я решил, что она не распространяется на ваших людей. — Вы похитили старую женщину! — Отправил туда, где она не будет помогать вам совершать глупости. Я ударила его. Голова Чернышева повернулась, на щеке загорелся след ладони. Он медленно посмотрел на меня. — Если с ней что-нибудь случится, я убью вас. — Правда? — Он приблизился и указал на нож для фруктов. — Попробуйте. Я схватила нож. Серебряное лезвие оказалось коротким, но острым. Приставила к его жилету, прямо между рёбер. Чернышев не шевельнулся. В серых глазах не было страха — одно мрачное любопытство. — Давите сильнее, — тихо сказал он. — Через шёлк, рубашку, кожу. Потом лезвие упрётся в кость. Придётся повернуть. Вы готовы почувствовать, как чужое мясо сопротивляется вашей руке? Меня затошнило. Я помнила мясо Николая на эшафоте, кровь на песке. Нож задрожал. Чернышев накрыл мою руку своей и надавил. Остриё прокололо ткань, на серебряном жилете выступила крошечная алая точка. — Ну же. Свобода редко достаётся без крови. Я выронила нож. Он звякнул о паркет. Чернышев вытер кровь белой салфеткой. — Вот поэтому пока решения принимаю я. — Верните её, — повторила я, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста. Чернышев взял с блюдца кольцо и положил передо мной. — Вы знаете цену. Сапфир сверкнул между нами, холодный и синий, как глаза мертвеца. Я поняла: Чернышев не просил моей руки. Он требовал, чтобы я сама надела цепь и поблагодарила за её красоту.