Глава 25

25

МАРЬЯМ

Десять дней пролетают как один лихорадочный, безумный сон. Десять дней, в течение которых наш коттедж превращается в штаб-квартиру по организации мероприятия государственного масштаба. Десять дней, за которые я узнаю, что у Мурада, оказывается, есть троюродная тётя в Махачкале, двоюродный дядя в Сочи и примерно четыреста пятьдесят других родственников, разбросанных по всей стране, и каждый из них считает своим священным долгом позвонить и дать ценный совет по поводу рассадки гостей.

Телефон Патимат превращается в горячую линию психологической помощи. Тётя Зарема звонит в семь утра с криком: «Почему меня посадили рядом с Фатимой?! Она украла мой рецепт долмы в девяносто втором!» Дядя из Сочи требует отдельный стол, потому что «не будет сидеть с этими выскочками из Нальчика». А какой-то троюродный племянник, чьё существование было для меня новостью, интересуется, можно ли прийти с тремя подругами, потому что «не определился».

Мурад в эти дни ходит с выражением лица человека, который случайно наступил на мину и теперь боится пошевелиться. Каждый раз, когда мы не дома и звонит его мать, он вздрагивает и передаёт трубку мне со словами: «Ты справишься лучше». Трус.

День свадьбы начинается не с нежного пробуждения в объятиях жениха, а с грохота, доносящегося с кухни в шесть утра. Патимат и её боевой отряд в лице тёти Заремы и ещё пары женщин, чьи имена и степень родства я уже отчаялась запомнить, священнодействуют над котлами размером с небольшую лодку. Воздух в доме густой, пропитанный ароматами кардамона, шафрана, жареного мяса и ванильного сиропа для пахлавы. Это не просто дом, это растревоженный улей, и я в нём, судя по всему, главная матка, которую сейчас будут готовить к парадному вылету.

Спускаюсь на кухню в надежде стащить хотя бы кусочек свежеиспечённого хачапури, но Патимат перехватывает меня на полпути, подхватывает, усаживают в кресло, и начинается экзекуция. Влетает стилист с чемоданом, полным расчёсок и плоек. Следом за ним появляется визажист с батареей кисточек, похожей на арсенал средневекового воина. Они колдуют над моим лицом и волосами, пока Патимат стоит над душой, комментируя каждый их шаг.

— Ресницы длиннее делай! Чтобы хлопала, и ветер поднимался! — командует она, тыча пальцем в мои глаза. — А румянец поярче! Девочка должна быть как персик!

Визажист, профессионал с пятнадцатилетним стажем, бледнеет под натиском кавказского темперамента, но молча увеличивает слой румян.

Я сижу с закрытыми глазами и пытаюсь медитировать, представляя себя скалой посреди бушующего океана. Бесполезно. Океан в лице тёти Заремы проникает даже в моё подсознание, громко обсуждая по телефону качество закупленных для стола гранатов.

— Что значит «не красные»?! Гранат должен быть красным, как кровь врага! Вези другие! Да, прямо сейчас! Мне всё равно, что магазин ещё закрыт, разбуди хозяина!

Из соседней комнаты доносятся громкие мужские голоса и смех. Приоткрываю один глаз.

— Что там происходит?

Патимат хмыкает, и в её глазах пляшут весёлые искорки.

— Братья Мурада помогают ему собраться. По нашему обычаю жениха тоже готовят. Камиль отвечает за костюм, Магомед — за речь, а Ибрагим... ну, Ибрагим просто мешает.

Ещё один раскат хохота, потом голос Мурада, раздражённый до предела:

— Уберите от меня эту штуку!

— Это папаха! — возмущённо кричит кто-то из братьев. — Дед носил! Прадед носил! Это семейная реликвия!

— Дед жил в горах! Я живу в Москве! Я не надену меховую шапку на свадьбу!

— Неблагодарный! — вопит уже другой голос. — Мы стараемся, традиции соблюдаем, а он! Мама, скажи ему!

— Мама занята невестой! — отзывается Патимат, даже не поворачивая головы. — Сами разбирайтесь!

Грохот. Звук падающего тела. Чей-то вопль: «Он мне на ногу наступил!»

Прыскаю от смеха. Визажист недовольно цыкает, потому что я дёрнула головой и размазала подводку.

— Сидеть! У меня ювелирная работа, а вы дёргаетесь!

— Простите, — виновато бормочу, но губы всё ещё дрожат от сдерживаемого смеха.

Из соседней комнаты доносится голос Камиля, старшего брата:

— Мурад, хватит нервничать. Ты же боксёр. Выходил на ринг против чемпиона страны. А тут всего лишь женитьба.

— На ринге проще, — глухо отвечает Мурад. — Там понятно, кто враг.

— А здесь кто враг? — хохочет Магомед. — Невеста? Так она вроде симпатичная!

— Заткнись.

— О-о-о, братец влюбился! Смотрите, он покраснел!

— Я не покраснел. Здесь жарко.

— Ага, конечно. Камиль, ты видел? Наш ледяной босс, гроза московского ресторанного бизнеса, краснеет как школьник!

Звук удара подушкой. Или чем-то мягким. Надеюсь, не папахой.

Патимат качает головой с притворным неодобрением, но я вижу, как дрожат уголки её губ.

— Мальчики, — вздыхает она. — Сорок лет, тридцать восемь, тридцать шесть и тридцать пять, а ведут себя как в детском саду.

— Это называется братская любовь, — отзывается тётя Зарема, не отрываясь от камеры в телефоне. — Нет, не эти гранаты! Я сказала — крупные! Как кулак!

Через два часа пытки кисточками и плойками меня наконец оставляют в покое. Открываю глаза и смотрю на своё отражение.

Из зеркала на меня смотрит незнакомая женщина.

Высокие, забранные в элегантный пучок волосы, из которого выбиваются несколько тщательно завитых локонов, обрамляющих лицо. Глаза, подчёркнутые дымчатыми тенями, отчего они кажутся ещё больше и темнее. Губы, тронутые блеском оттенка пыльной розы. Скулы выделены так искусно, что моё круглое лицо обрело благородную скульптурность.

Красиво и пугающе одновременно.

Поворачиваю голову влево, вправо. Незнакомка в зеркале повторяет каждое движение. Провожу пальцем по щеке и тут же получаю по руке от визажиста.

— Не трогать! Фиксация ещё не высохла!

Патимат отгоняет его властным жестом и подходит ко мне с платьем в руках. Плотный белый шёлк переливается в утреннем свете, как расплавленный жемчуг.

— Готова?

Склоняю голову. Горло внезапно пересыхает.

Патимат помогает мне надеть платье. Шёлк приятно холодит кожу. Он скользит по телу, обнимая каждый изгиб, ложась точно по фигуре. Ощущение, словно меня окунули в лунный свет и он застыл на мне второй кожей. Платье сидит идеально. Ничего лишнего. Только я и безупречный крой.

Надеваю туфли, простые лодочки на невысоком каблуке. Патимат настаивала на шпильках, но я упёрлась. Если мне предстоит целый день изображать счастливую невесту, я хотя бы сделаю это на устойчивых ногах.

В уши вдеваю маленькие бриллиантовые пусеты, подарок Патимат. Она вручила их мне вчера вечером, со словами: «Моя мать носила их на своей свадьбе. И я носила. Теперь твоя очередь». Я пыталась отказаться, но она посмотрела на меня так, что я поняла — выбора у меня нет.

На пальце холодит кожу огромное кольцо с сапфиром. Каждый раз, когда я смотрю на него, внутри тянет сладкой тоской.

Я готова. Невеста.

В комнату заглядывают дети, одетые в крошечные нарядные костюмчики. Амина, в пышном платье персикового цвета, похожая на зефирку, застывает на пороге с открытым ртом. Артур, в строгом маленьком костюме, как миниатюрная копия своего... Мурада, серьёзно оглядывает меня с ног до головы.

— Мама, ты принцесса! — выдыхает Амина, подбегая ко мне и с восторгом трогая шёлковую юбку. — Настоящая принцесса! Как в мультике про Золушку!

Таю, как пломбир на солнце. Наклоняюсь и целую её в макушку, стараясь не размазать помаду.

— А ты моя маленькая фея.

— Я буду бросать лепестки! — гордо объявляет она. — Бабушка Патимат дала мне целую корзинку! Розовые! И белые!

Артур подходит, поправляет свой галстук-бабочку точным, отрепетированным движением и серьёзно произносит:

— Ты сегодня очень красивая, Марьям. Папа будет в шоке.

От его слов внутри вспыхивает озорная искра. Именно этого я и хочу. Шокировать его. Заставить забыть все его дурацкие правила и контракты. Хотя бы на один день.

— Думаешь? — спрашиваю, поднимая бровь.

Артур соглашается с непоколебимой уверенностью человека, который уже всё просчитал.

— Он вчера спрашивал Камиля, какие лучше делать комплименты жене. Три раза.

Фыркаю. Мурад Хаджиев, альфа-самец и гроза московского бизнеса, спрашивает о комплиментах... Бесценно.

Дверь в комнату открывается шире, и на пороге появляется Мурад.

Он одет в идеально скроенный чёрный костюм, который сидит на нём как вторая кожа. Белоснежная рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу, оттеняет смуглую кожу и открывает ложбинку между ключицами. Волосы уложены волосок к волоску, но одна непослушная прядь всё равно падает на лоб, придавая ему немного мальчишеский, дерзкий вид. На лацкане пиджака белоснежный цветок, и он держит в руках небольшой букет из белых пионов, моих любимых.

Откуда он знает, что пионы мои любимые? Я никогда не говорила.

Делает шаг в комнату, его взгляд скользит по мне, и он останавливается. Просто стоит, будто врос в паркет.

Его привычная насмешливая полуулыбка исчезает, словно растаявший снег под первыми лучами весеннего солнца. Напряжённая челюсть. Взгляд, тёмный и глубокий, будто ночное небо на юге, медленно скользит по мне, изучая каждый изгиб. От причёски вниз по линии шеи, задерживается на вырезе платья, где мягкий шёлк подчёркивает изгибы груди, затем спускается к талии, и ниже — к бёдрам, которые ткань обнимает, подчёркивая плавные формы. Потом его глаза возвращаются ко мне.

Этот взгляд, лишённый привычной игры или маски, обжигает своей честностью, первобытностью, мужским восхищением, которое я буквально ощущаю кожей.

Выдерживаю этот взгляд, ощущая, как внутри разгорается огонь триумфа. Вызов принят, Хаджиев. И кажется, ты уже начинаешь проигрывать.

— Я... — он прочищает горло, словно голос ему отказал. Пробует снова. — Я в шоке.

За его спиной появляется голова Магомеда.

— Ну что, братец, забыл все комплименты, которые учил? — выдаёт он достаточно громко, чтобы слышала вся комната.

Мурад, не оборачиваясь, показывает ему кулак. Магомед хихикает и исчезает.

Мурад медленно подходит ко мне, не сводя глаз, и протягивает букет. Его пальцы на мгновение касаются моих, и по руке проносится знакомый электрический разряд. Такой сильный, что я удивляюсь, почему не искрят пионы.

— Ты... ошеломляющая, Марьям, — шепчет он так тихо, что это слышу только я. — Я не знаю, как мне пережить этот день рядом с тобой и не сойти с ума.

Комплимент звучит так искренне, так тепло, что в нём нет и следа искусственной приторности или заготовленных слов. Это что-то настоящее, и от этого становится одновременно радостно и страшно.

— Хватит смотреть, сглазишь! — голос Патимат врывается в нашу интимную тишину, как сирена воздушной тревоги. Она хлопает в ладоши, разгоняя магию момента. — Поехали, опаздываем в ЗАГС! Машины ждут! Гранаты так и не привезли, но это уже не моя проблема!