Глава 27

27

МАРЬЯМ

Ресторан преобразился. Белые скатерти, хрустальные бокалы, цветочные композиции на каждом столе. Сотни свечей превращают зал в мерцающее море света. Живой оркестр играет традиционные мелодии в современной аранжировке.

Нас встречает оглушительная музыка, сотни гостей, вспышки фотокамер и крики «Горько!». Мы едва успеваем войти, как нас окружают со всех сторон.

— Горько! Горько! — скандирует толпа.

Мурад наклоняется и целует меня, коротко, но крепко. Гости считают: «Раз! Два! Три!..»

— Мало! — кричит кто-то из дядей. — Ещё!

Следующий поцелуй длится дольше. И ещё дольше. К тому моменту, когда мы добираемся до стола, мои губы горят, а щёки пылают.

Весь вечер проходит в калейдоскопе поздравлений, тостов и поцелуев под громогласные аплодисменты. Я улыбаюсь, благодарю, ощущая себя актрисой в главной роли спектакля, сценарий которого мне выдали пять минут назад.

К нашему столу подходит пожилой мужчина с роскошными седыми усами, похожими на два пушистых облака, приземлившихся на его лицо. Дядя Мурада. Ахмед. Он обнимает племянника, хлопает по плечу с такой силой, что Мурад покачивается, потом наклоняется к нему и громким шёпотом, который слышен в радиусе трёх метров, произносит:

— Мурад, сынок, главное помни: первая брачная ночь это как первый бой. Уверенность, техника и... выносливость!

Я давлюсь соком. Персиковым, между прочим. Очень неудобно давиться персиковым соком в белом платье.

Мурад застывает. Его лицо принимает выражение человека, который очень хочет провалиться сквозь землю, но земля не сотрудничает.

— Дядя Ахмед, может, не при жене... — шипит он сквозь зубы.

— При жене тем более! — не унимается Ахмед, поворачиваясь ко мне. Его глаза хитро блестят. — Девочка, ты не стесняйся, говори ему, чего хочешь! Мужчины без инструкций как танки без навигации едут, но не туда!

Я закрываю лицо руками. Мурад выглядит так, словно готов совершить родственное убийство прямо на собственной свадьбе.

— Спасибо, дядя. Мы... разберёмся, — цедит он.

Ахмед подмигивает мне и уходит, напевая жизнерадостную песню про молодость и любовь.

Мурад поворачивается ко мне, и его щёки слегка розовеют под смуглой кожей. Так непривычно это видеть, что я на секунду забываю про неловкость.

— Прости. Он всегда такой. Сколько его помню.

— Навигация для танка, — повторяю я и фыркаю. — Запомню. Пригодится.

Он смеётся, и напряжение мгновенно рассеивается, а его низкий глубокий смех отзывается где-то под рёбрами приятной дрожью.

— Только не при нём, — предупреждает он. — Иначе он будет цитировать эту фразу на каждом семейном сборе до конца наших дней.

— Наших дней? — эхом повторяю.

Он осекается. Понимает, что сказал. Открывает рот, чтобы поправиться.

— Мама, папа! — к нам подбегает Амина, таща за руку Артура, и момент испаряется.

У Амины на лице шоколад. Много шоколада. Откуда на свадьбе столько шоколада? А у Артура серьёзное выражение маленького взрослого, который несёт важную миссию.

— Смотрите, что мы нашли! — кричит Амина.

Она протягивает мне... плюшевого единорога размером с неё саму. Розового с блестящим рогом и крыльями. Зачем единорогу крылья?

— Его дядя Магомед выиграл в лотерее! Он сказал, что это для нашей семьи!

Артур подтверждает.

— Мы решили, что он будет жить у нас в большой комнате, чтобы охранять.

Мурад смотрит на гигантскую мягкую игрушку, потом на меня. Я смотрю на него. Мы оба пытаемся сохранить серьёзные лица. Не получается. Мы взрываемся смехом одновременно.

— Конечно, — говорю, вытирая слёзы. — Пусть живёт. Каждой семье нужен свой единорог-охранник с крыльями.

— И блёстками, — добавляет Мурад.

— Обязательно с блёстками.

Дети радостно убегают, таща за собой игрушку. Единорог печально волочится по полу, оставляя за собой след из блёсток.

— Мы никогда не отмоем эти блёстки, — замечаю я.

— Никогда, — соглашается Мурад. — Они будут находиться в доме следующие пятьдесят лет.

Пятьдесят лет. Опять он говорит о будущем. О нашем общем будущем. Как будто это само собой разумеющееся.

Мурад держится рядом весь вечер, не отпуская моей руки. Его ладонь на моей пояснице становится тёплым, надёжным якорем в этом море лиц и шума. Он постоянно наклоняется ко мне, шепчет на ухо, комментируя очередного колоритного дядюшку, и от его горячего дыхания по рукам бегут мурашки.

— Видишь того в красной рубашке? Это троюродный брат из Махачкалы. Он убеждён, что умеет петь. Не верь ему. Когда он берёт микрофон, беги.

— А та женщина в зелёном?

— Тётя Фатима. У неё украли фирменный рецепт долмы. Она до сих пор не простила тётю Зарему. Смотри, они сидят по разным концам зала и периодически обмениваются убийственными взглядами.

Я смотрю. Действительно. Зарема и Фатима сверлят друг друга глазами через весь зал.

— Это продолжается с девяносто второго года.

— С девяносто второго? Впечатляет. Такая преданность ненависти.

— У нас в семье всё делают основательно. Любят на всю жизнь. Ненавидят до могилы.

Фыркаю.

— Утешительно.

— Сейчас будет первый танец, — предупреждает Мурад, когда диджей объявляет медленную композицию. — Готова?

— Нет.

— Отлично. Пошли.

Он выводит меня в центр зала. Свет приглушается, и луч прожектора выхватывает нас из толпы. Гости расступаются, образуя круг. Сотни глаз и сотни телефонов направлены на нас.

Мурад кладёт одну руку мне на талию, а второй берёт мою ладонь. Его прикосновение уверенное, но нежное. Я кладу свою свободную руку ему на плечо, вдыхая его терпкий, волнующий аромат. Сандал. Амбра. И ещё нотка, которую я не могу определить, но от которой сердце бьётся быстрее.

Мы начинаем медленно двигаться в такт музыке.

Хаджиев ведёт уверенно, но не жёстко. Направляет, но не подавляет. Странно, он привык командовать, контролировать, диктовать условия. Но здесь, в этом танце, он даёт мне пространство. Позволяет двигаться свободно.

Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде я тону.

— Ты хотя бы представляешь, какая ты красивая сейчас? — хрипло спрашивает он.

— У меня был хороший визажист, — пытаюсь отшутиться, но мой голос предательски дрожит. — И стилист. И целый боевой отряд под командованием твоей матери.

— Дело не в визажисте, Марьям.

Притягивает меня ещё ближе, почти вплотную. Наши бёдра соприкасаются при каждом шаге, и по моему телу разливается сладкая, тягучая истома.

— И не в стилисте, — его губы у самого моего уха. Горячее дыхание обжигает кожу. — Дело в тебе.

Музыка становится громче, и на какое-то время я забываю обо всём и всех. Забываю про гостей, про телефоны, про Тимура Осипова и суд, про контракт и фиктивность. Просто отдаюсь моменту. Просто танцую с этим мужчиной, который держит меня так, словно я самое ценное, что у него есть.

— Ты даже не представляешь, как мне хочется, чтобы это всё было по-настоящему, — еле слышно проносится у меня над головой.

Застываю в его объятиях. Сердце спотыкается, ноги продолжают двигаться по инерции, но голова отключилась.

Я правильно расслышала? Или это игра моего воображения? Он это серьёзно? Или это очередная часть спектакля, самая жестокая и изощрённая его часть?