Глава 30

30

МАРЬЯМ

Наступление Патимат на отдельно взятый отряд судебных приставов входит в решающую фазу. Женщина-пристав, которую, зовут Тамара Григорьевна «Я-вас-всех-посажу», отбивается от тарелки с дымящимся хачапури, как крестоносец от вражеского штандарта.

— Мы не будем есть ваши хачапури! — почти визжит Тамара Григорьевна, отступая и упираясь спиной в стену. — Это… это воспрепятствование служебной деятельности!

Патимат переключает прицел на её напарника. Молодой пристав Валерий, худой как велосипедная спица, сглатывает с таким звуком, будто проглатывает теннисный мяч. Его взгляд прикован к золотистой сырной корочке с отчаянием человека, увидевшего последнюю еду на Земле.

— Сынок, — Патимат наступает на него с тарелкой наперевес, — тебя дома не кормят? Посмотри на себя! На такой работе надо силу иметь! Вот съешь пирожок, и сразу служебный долг по-другому исполнится!

Она оценивающе оглядывает его тощую фигуру и качает головой с материнским сокрушением.

— У нас в горах таких за месяц откармливают! Иди сюда, сейчас чаем напою, плед принесу. В коридоре же сквозняк! Простудишься ещё, кто потом детей изымать будет?

Давлюсь смехом, пряча лицо за спиной Мурада.

Вот как выглядят переговоры на Кавказе. Никаких корпоративных меморандумов и официальных писем. Только хачапури, материнская забота и стратегическое использование чувства вины. Надо взять на заметку для следующей встречи с поставщиками. Один пирожок с картошкой заменяет три раунда ценовых переговоров.

Валерий протягивает руку к тарелке. Его пальцы уже почти касаются румяного бока пирога.

— ВАЛЕРИЙ! — рычит Тамара Григорьевна.

Рука застывает в воздухе, дрожа от внутренней борьбы долга и голода.

— Но, Тамара Григорьевна, мы с шести утра на ногах… — жалобно тянет он. — И завтрака не было…

— А вот инжирное варенье! — Патимат ставит хачапури на комод и вытаскивает откуда-то из глубин прихожей банку. — Для ума полезно! Мысли яснее, правильные решения быстрее принимаются!

— Гражданка! — Тамара Григорьевна хватается за последние остатки служебного достоинства. — Ваши действия могут быть квалифицированы по статье 330 Уголовного кодекса Российской Федерации как самоуправство!

— Какое самоуправство, дочка? — искренне изумляется Патимат. — Я витамины предлагаю! У нас на Кавказе, если гость с порога не поел, хозяин покрывает себя вечным позором! Вы хотите, чтобы я жила с позором? Чтобы мои внуки стыдились своей бабушки?

Она протягивает тарелку ещё ближе. Аромат топлёного масла и сулугуни сгущается до такой плотности, что впору выдавать противогазы. Прихожая превращается в камеру гастрономических пыток.

Мурад стоит рядом со мной, скрестив руки на груди, и наблюдает за представлением с невозмутимостью римского императора на гладиаторских боях. Уголок его рта едва заметно подрагивает. Он наслаждается каждой секундой этого противостояния.

Зрелище в Колизее, и я точно знаю, за какого гладиатора он болеет. Точно не за закон.

— Напоминаю, что за отказ от содействия… — договорить Тамаре Григорьевне не даёт мягкий рокот подъехавшего автомобиля.

Все головы поворачиваются к двери.

Через мгновение на пороге появляется Анна Сергеевна, не прекращая говорить по телефону. Она рассекает загустевший от хачапури воздух прихожей.

— …и если ваш клиент не примет досудебное соглашение в течение часа, я пущу по миру его самого, его бизнес и его чихуахуа. Да, именно так. Всё, целую, — бросает телефон в сумку из крокодиловой кожи и только потом переводит ледяной взгляд серых глаз на приставов.

Анна Сергеевна выглядит так, словно только что закончила фотосессию для обложки Форбс в рубрике «Самые опасные юристы страны». Идеально скроенный брючный костюм цвета мокрого асфальта, белоснежная шёлковая блузка, остроносые лодочки на шпильке, которые стучат как молоток судьи. Волосы убраны в тугой пучок, ни единой выбившейся пряди. Лицо — чистая маска Снежной Королевы.

Она одним движением оценивает диспозицию: оцепеневшие приставы, Патимат с тарелкой наперевес, мы с Мурадом, стоящие плечом к плечу. Уголок её губ едва заметно дёргается, но длится это долю секунды.

— Тамара Григорьевна, какая приятная неожиданность, — ровный, почти ласковый тон, от которого хочется немедленно сверить все свои документы и покаяться во всех грехах. — И вы, Валерий, тоже здесь. Всё ещё работаете в паре. Какая стабильность. Я гляжу, вы по-прежнему не научились проверять документы перед выездом.

Она делает паузу, и в её глазах проскальзывает хищный блеск.

— Помните дело Ивановых? Как неловко получилось с той мальтийской болонкой…

Тамара Григорьевна выпрямляется, словно проглотила аршин. Она узнала противника. И противник явно не из её весовой категории. Валерий бледнеет до цвета своих казённых документов, явно вспоминая тот позорный случай.

— Анна Сергеевна, мы исполняем решение суда, — уверенность испарилась из неё, как утренний туман.

— Да, я наслышана, — Анна Сергеевна проходит в прихожую, и приставы инстинктивно расступаются, освобождая ей дорогу. Она небрежно бросает сумку на банкетку. — Решение, вынесенное судьёй Смирновым на рассвете после очень… плодотворного ночного звонка. Занимательная судебная практика.

Она берёт у опешившего Мурада постановление, бегло пробегает по нему глазами и презрительно хмыкает.

— Всё это, конечно, очень трогательно. Но, боюсь, ваш визит основан на слегка устаревших данных. И, я бы сказала, на откровенной фальсификации.

Анна Сергеевна открывает сумку и извлекает оттуда тонкую папку. Щёлкает замком и достаёт один-единственный лист.

— Вот, — поворачивает лист к нам, — результаты генетической экспертизы, проведённой на прошлой неделе в независимой швейцарской лаборатории с мировым именем. Как раз получила сегодня.

На прошлой неделе? Какая экспертиза? Я переглядываюсь с Мурадом. На его лице такое же полное недоумение. Он переводит взгляд на Анну Сергеевну, потом на мать.

А Патимат стоит с невозмутимым видом, отставив тарелку с хачапури. На её лице играет торжествующая, всезнающая улыбка. Она всё знала, и всё это устроила.

Эта женщина не просто играет в шахматы. Она построила свою собственную шахматную доску, расставила фигуры и разыграла партию на десять ходов вперёд, пока мы все думали, что она печёт пироги и причитает о внуках.

Я вспоминаю, как на прошлой неделе она зачем-то забирала зубные щётки детей из ванной. «Новые куплю, эти старые!» — отмахнулась тогда, а я поверила. Дура. Гениальная, коварная, великолепная женщина с хачапури в одном рукаве и швейцарской лабораторией в другом.

Мурад забирает у Анны Сергеевны документ, и его пальцы, сжимающие лист, едва заметно дрожат, пока он на несколько мучительных секунд замирает, впиваясь взглядом в строчки.

И его лицо меняется.

Каменная маска, которую он носил все эти недели, трескается, и сквозь неё пробивается такое ошеломлённое, ослепительно яркое выражение, что я с трудом заставляю себя не отвернуться от этого слишком личного, настоящего зрелища. С расширенными глазами он перечитывает строчки снова и снова, словно боится, что буквы изменятся, стоит ему только отвести взгляд.

Он поднимает на меня глаза, и в них такое чудо, будто он всю жизнь смотрел на мир в чёрно-белом и только сейчас впервые увидел цвет.

Медленно поворачивает ко мне документ. Я наклоняюсь. Чёткие чёрные буквы на белой бумаге. Длинный ряд цифр, маркеров, аллелей. И в самом низу, в графе «Заключение», жирным шрифтом:

ВЕРОЯТНОСТЬ ОТЦОВСТВА: 99,999%.

Выдох вырывается из моих лёгких со свистом. Голова кружится. Пол уходит из-под ног. Я хватаюсь за край комода, чтобы удержаться.

Он отец.

Артур и Амина — его дети.

Мурад поднимает на меня глаза. Я отвечаю ему взглядом. Мы оба оборачиваемся к Патимат, которая утирает слёзы краем платка и улыбается сквозь них.

Тамара Григорьевна выхватывает документ из рук Мурада дрожащими пальцами.

— Невозможно! — срывается она. — У нас есть заключение, что он не является отцом!

— В самом деле? — Анна Сергеевна поднимает идеально выщипанную бровь. — Или у вас есть бумажка, которую любезно предоставил господин Осипов? Наша экспертиза проводилась с соблюдением протокола, который признаётся в Гаагском трибунале. Забор образцов, транспортировка, анализ — всё под видеофиксацией и с участием независимых наблюдателей. А ваш документ? Слюна в пробирке, отправленная по почте?

Тамара Григорьевна белеет. Переводит взгляд со своего документа на наш. Обратно. Снова на наш. Фундамент её позиции рассыпается в прах прямо на глазах.

— Я… доложу об этом, — лепечет она, и от прежнего металла в её интонации не осталось ничего. Только растерянность и предвкушение грядущих разборок с начальством.

— Непременно доложите, — ледяным тоном советует Анна Сергеевна. — А я, в свою очередь, сегодня же подаю встречный иск против гражданина Осипова по факту предоставления суду заведомо ложных сведений и мошенничества. Плюс клевета, вымогательство и попытка незаконного изъятия детей. Думаю, в ближайшие пару лет ему будет не до опеки. Ему бы самому опекун не помешал. Желательно, в местах не столь отдалённых.

Нокаут.

Приставы, раздавленные и обескураженные, молча разворачиваются и уходят. Тамара Григорьевна даже забывает свою папку на банкетке. Валерий на прощание бросает тоскливый взгляд на хачапури и тяжело вздыхает, словно прощаясь с несбывшейся мечтой всей жизни.

Патимат провожает их сочувственным покачиванием головы.

— Бедный мальчик, — бормочет она. — Худой как смерть. Надо было силой в него этот хачапури запихнуть.

Дверь за приставами закрывается.

Мурад медленно поворачивается к матери. На его лице шок, благодарность и полное потрясение.

— Мама… Как?

Патимат вытирает последние слёзы и расправляет складку на юбке, а на её лице проступает выражение тихого торжества.

— Сынок, ты думал, я поверю бумажкам, когда за тобой следят круглые сутки? У Осипова на лице написано «обманщик». Я таких за версту вижу. В тот же день позвонила Анне. Спросила, где делают так, чтобы точно и без подделок, — она выдерживает паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. Жизнь в деревне под Владикавказом, видимо, предоставляет массу свободного времени для развития чувства драматического тайминга. — А потом взяла детские зубные щётки и твою чашку из-под чая...

Переглядываюсь с Мурадом. И мы взрываемся смехом. Настоящим, глубоким, освобождающим смехом, который поднимается откуда-то из груди и выливается наружу горячей волной. Он хохочет, запрокинув голову, и у меня щиплет глаза от счастливых слёз.

Моя свекровь, настоящий тайный агент и разведчица в одном лице, способная отправить зубные щётки курьером в Цюрих и накормить судебных приставов хачапури, окончательно убеждает меня в том, что я вышла замуж в правильную семью.

Мурад подходит к Патимат и сгребает её в охапку, поднимает над полом и кружит, как маленькую девочку.

— Мама, ты гений! Ты мой личный фельдмаршал! Где ты была, когда мне нужен был стратег для бизнеса?

— Поставь меня, голова закружилась! — смеётся она, колотя его по плечу. — Я просто мать. Материнское сердце правду чует, а хороший адвокат знает, где эту правду заверить печатью.

Он ставит её на пол и поворачивается ко мне. Его глаза сияют такой чистой, незамутнённой радостью, какой я не замечала у него ни разу. Прежде он никогда не выглядел настолько открытым, светящимся и беззащитным в своем счастье, даже в самые лучшие моменты нашей короткой совместной жизни.

Мурад преодолевает расстояние между нами в два шага и заключает меня в объятия, прижимая к себе с такой силой, что мои рёбра протестуют, а лёгкие вежливо намекают на необходимость кислорода. Утыкается лицом в мои волосы, и его тело вздрагивает от сдерживаемых эмоций.

— Всё, Марьям. Теперь всё, — шепчет он в мои волосы, и хрипотца в его шёпоте от переполняющих чувств отдаётся у меня где-то под рёбрами. — Они наши. По-настоящему наши.

Обнимаю его в ответ, и нас накрывает общая волна облегчения и триумфа, связывая меня, его и тихо плачущую рядом Патимат в единое целое. Мы стали настоящей семьёй, несокрушимой крепостью, которую не сможет пробить ни один фальшивый ДНК-тест, ни один продажный судья, ни сам Тимур Осипов с его холодными глазами.

Анна Сергеевна, наблюдавшая за обнимашками с редким для неё тёплым выражением лица, деликатно прокашливается.

— Пожалуй, на этом моя миссия на сегодня выполнена. Я в офис. Нужно ковать железо, пока оно горячо. Мурад, жду тебя к четырём. Обсудим стратегию нападения. Будем бить, пока противник в нокдауне, — она подхватывает сумку и уходит так же стремительно, как и появилась, оставляя за собой шлейф дорогих духов и ощущение безоговорочной победы.

Патимат качает головой ей вслед.

— Страшная женщина, — одобрительно бормочет она. — Прямо как наша Зарема. Та тоже одним взглядом могла волка в лесу остановить.

Адреналин отступает, и его место занимает густая, всепоглощающая нежность. Дети в безопасности.

Мурад отпускает меня, и его пальцы снова сжимаются на драгоценном листке. Он разглядывает его как карту, ведущую к сокровищам, которые даже не надеялся отыскать. Жесткий, циничный мужчина, еще месяц назад считавший семью клеткой, а детей обузой, теперь светится от тихого счастья, потому что бездушная наука официально подтвердила то, что его сердце уже знало: он их отец.

Вспоминаю то первое утро, когда двое перепуганных малышей стояли на пороге его пентхауса. Вспоминаю панику в его тёмных глазах, его неуклюжие попытки накормить их ресторанным стейком с трюфельным соусом, и как Амина расплакалась, а Артур молча смотрел на него исподлобья, оценивая.

Тогда он хотел сбежать. Отвезти их куда-нибудь и забыть. Вернуться к своей холостяцкой жизни с чередой безымянных блондинок и ужинов в «Горах Кавказа». А теперь он стоит посреди прихожей и разглядывает лабораторное заключение с нежностью, с которой другие мужчины смотрят на спортивные машины.

Он поднимает на меня взгляд, и его улыбка становится мягкой, уязвимой. Подойдя ближе, он заключает моё лицо в свои большие ладони, и меня обжигает прикосновением его шершавой, покрытой мозолями от спортзала, но такой тёплой и живой кожи.

— Мы сделали это, — говорит он, и благоговение в его словах делает их похожими на молитву.

— Вы с мамой сделали, — поправляю, улыбаясь ему сквозь слёзы, которые упрямо наворачиваются на глаза.

— Нет, — он качает головой, и его тон становится серьёзным, глубоким. — Мы. Если бы не ты, я бы сдался ещё в первый день. Отвёз бы их в детдом или сбежал за границу. Ты научила меня быть отцом, Марьям. И показала мне, что такое семья.

Три года я работала его помощницей. Бронировала столики для его свиданий, покупала браслеты для его подружек, составляла графики его трудоголического безумия. И за все три года ни разу не слышала, чтобы он произносил слово «семья» без гримасы отвращения.

Он стоит передо мной и произносит то самое слово, словно пробует его на вкус впервые, находя неожиданно сладким. А потом наклоняется и целует меня. Его губы накрывают мои в глубоком, благодарном и властном поцелуе, в котором смешались радость, облегчение и любовь, наконец-то вырвавшаяся на свободу из-под маски контроля и циничных шуток.

Его губы горячие и требовательные, с привкусом утреннего кофе и победы. Жёсткая щетина на его подбородке царапает мою кожу, и от этого контраста — нежный поцелуй и грубая щетина — по позвоночнику прокатывается тёплая волна. Запах его кожи, терпкий, с нотками дорогого парфюма и чего-то мужского, обволакивает меня, и я растворяюсь в нём, забывая про приставов, Тимура, швейцарские лаборатории и все остальные составляющие нашего сумасшедшего утра.

Его сердце колотится о мою грудь сильным, торжествующим ритмом, и из этой оглушительной пульсации в глубине моего существа рождается настолько ослепительная мысль, что колени сами собой подкашиваются.

Я хочу подарить ему ребёнка.

Нашего ребёнка с его тёмными глазами и моей ямочкой на щеке, с его упрямством и моей любовью к выпечке, с его силой и моей нежностью. Маленького, кричащего, самое лучшее нарушение всех правил и договоров, которые мы когда-либо заключали.

Руки сами опускаются на живот. Ладони прижимаются к ткани футболки, словно пытаясь защитить ещё не зародившееся, но уже отчаянно желанное будущее.

Ох, подождите... Я же та самая Марьям Петрова, которая клялась, что этот контракт — исключительно деловая сделка? Которая составляла списки «за» и «против» в розовом блокноте? Которая убеждала Катю, что её отношение к Мураду строго профессиональное?

А теперь я стою в его прихожей, целую его до головокружения и мечтаю о ребёнке. О его ребёнке.

Катя узнает, и мне конец. Она будет злорадствовать до конца моих дней.

Мурад отрывается от моих губ. Его взгляд скользит с моего лица на мои руки, лежащие на животе. В его глазах мелькает вопрос. Он не понимает, но нутром чует перемену.

— Марьям? — нежное беспокойство в его шёпоте. — Что с тобой? Ты бледная.

Качаю головой и улыбаюсь сквозь слёзы.

— Всё в порядке.

Даже лучше, чем в порядке.

Где-то в гостиной Патимат гремит посудой, и, судя по звукам, уже звонит кому-то во Владикавказ. Из детской доносятся голоса Артура и Амины. Они спорят, чья очередь выбирать мультик. Я прижимаюсь щекой к груди Мурада и закрываю глаза.

Наш фиктивный брак закончился, а настоящий только начинается...