ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в коей обсуждаются стати настоящих берендийских богатырей, Серафима усмиряет горничных и демонов, а Зорин любуется стихиями
Во-первых, надо выбирать девицу не моложе двадцати пяти лет, ибо очень молодые девицы почти всегда бывают ветрены, непостоянны и капризны. Так как глаза у женщин отражают характер, то нужно искать у выбираемой невесты голубые глаза, так как такой цвет глаз означает тихую покорность мужу, безграничную любовь и верность…
Проснулась я с тяжелой головой. А все пиво, зелье басурманское, вроде всего ничего давеча отхлебнула, а ночь получилась беспокойной. Еще и Маняша с идеями своими…
Вечером все неплохо казалось. В отель без приключений добрались. Гавра более искать не пришлось. Сидел разбойник под дверью, нас ожидая, после, войдя в комнаты, принюхался и улегся в изножье кровати, демонстрируя решимость более ни на вершок не сдвинуться.
Пока Маняша меня по обычаю ко сну готовила, я проглядывала карточки на серебряном подносе. Букеты-то в апартаменты горничным вносить запрещено строго-настрого, духота от них, да и вид больно оранжерейный, а сопроводительные записки до меня доходят. Обычно там мало что любопытного: комплименты да стишата. Почему-то считается, что юные девы до поэзии охочи. Спорить не берусь. Лишь предположу, что не до всей. Да если бы мне по копейке за каждые прочитанные «ланиты» платили, пламенеющие либо, напротив, бледные, я на гривенник сегодня богаче бы стала.
— Князь-то не отписался еще? — Маняша как раз закончила сливать воду через уголек и пригласила меня к умыванию.
— Нет. — Я склонилась над тазом, ощущая пресловутыми ланитами ледяную свежесть ключевой водицы.
— Может, поторопить его?
Я фыркнула, покачала головой и утерлась изнанкой сегодняшней сорочки:
— Никогда и никого Серафима Абызова не привораживала.
— Так я не про приворот речь веду. — Маняша осмотрела влажные следы на шелковой ткани и отбросила сорочку в белезнярку, после горничные прачкам отдадут. — Наведаюсь к сиятельству по-свойски да нашепчу что следует. Я могу, ты знаешь.
Она могла, я знала. Поэтому строго приказала:
— Даже не думай.
Нянька поджала губы.
Обыкновенно у нас с нею другая сторона запреты раздает. Что на нее нашло нынче? Сама же говорила, что князь противный. Может, она не нашептать ему хочет, а, напротив, расспросить? А может, вовсе не к Анатолю наведаться хочет?
Размышления свои я немедленно озвучила.
— Не хочешь, не надо, — ответила Маняша, — была бы честь предложена!
Она, демонстрируя раздражение, зазвенела посудой. По спальне поплыл уютный дух распаренной в кипятке мяты. Противный, к слову, запашок, но привычный, оттого правильный. Вот замуж схожу, немедленно привычки поменяю. Буду перед сном какао требовать, и непременно чтобы с французскими зефирками в нем. Это лакомство такое, навроде пастилы, только туда, кажется, вместо меда сахар подмешивают. Ни меда, ни мяты у меня водиться не будет.
Присев к столу, я выпила сдобренный медом отвар. Гадость!
Гавр на постели дремал, урчал по-кошачьи да дергал кисточками ушей, когда нянька взбивала мне подушку.
А утро встретило меня мигренью. Маняши рядом не оказалось.
Поначалу тревоги я не ощутила, тихонько побрела в уборную, постанывая при каждом шаге, думала еще, что надо бы пастилку от головы какую употребить либо настойку, пиво давешнее обвиняла. Гавр, сопровождающий меня в сем походе, удостоился шиканья и приказа не топать. После, вернувшись в постель, дернула шнурок колокольчика, призывая отельную обслугу. Горничная отвратительно жизнерадостным шепотом (тоже шикать пришлось, чтоб не орала) сообщила, что Марии Анисьевны не видала, а кофей сей же миг будет мне поднесен.
— И булочек к нему, — простонала я, откинувшись на подушку.
После кофе со сдобой стало полегче. Гавр с благосклонностью выхлебал поданную ему плошку молока и от булочки тоже не отказался, подпрыгнул свирепо, изображая охоту на мякиш с последующей славной викторией. Тоже мне, охотничий кот.
Мы подождали Маняшу, пока отельный гонг не предупредил о скором завтраке. Платье висело на плечиках в гардеробной. Я облачилась самостоятельно, радуясь, что голова почти не болит. Наверное, нянька поутру решила прогуляться, и мы встретимся с нею за трапезой.
Есть не хотелось, я морщилась от кухонных запахов, вежливо отвечая на приветствия. Госпожа Шароклякина уселась напротив, указала вопросительно на пустующий по правую руку от меня стул:
— Где же ваша дуэнья, Серафимочка?
Ответа ей не требовалось, далее без паузы мне сообщили о молодецкой выправке встреченного со мною давеча кавалера. Я только закончила пожимать плечами на вопрос о Маняше, поэтому вторичное пожимание выглядело несколько нелепо.
— Настоящий берендийский богатырь. — Шароклякина закатила глазки. — А уж любезный какой!
Я хмыкнула, поглядывая на дверь. Где ее носит, няньку мою?
В проеме время от времени возникали то припозднившиеся к завтраку гости, то обслуга. Уже все столики были заняты, свободное место подле меня было единственным в зале.
— Доброго утра, дамы. — У стула воздвигся настоящий берендийский богатырь, излучая свою болванскую любезность. — Позволите?
Я не позволила. Шароклякина, напротив, закудахтала приглашение. Во внимание было принято последнее. Зорин уселся основательно, улыбнулся Шароклякиной, назвав ее по имени отечеству, представился пожилой чете Сиваковых и их лупоглазой Аннушке.
— Утренний пароход отменили? — Спросила я, когда господин Сиваков закончил ответное представление.
Служил он по научной части при академии, чем немало гордился. А Аннушка, сейчас покрасневшая от неожиданного соседства, полгода назад обручилась с одним из тятенькиных студентов.
— Простите? — Зорин склонил ко мне голову, затем, улыбнувшись, протянул: — Гаврюшенька!
Кот, до сего момента тихонько сидящий под столом, уже устраивался на коленях Ивана Ивановича.
— Вы же на рассвете отбыть собирались.
— Передумал. — Зорин воровато озирался, прикрывая полосатого разбойника краем скатерти.
Далее пояснять он не стал, сделал заказ официанту, приласкал Гавра, просиял, узрев Наталью Наумовну, поклонился ей через залу. Неужели причина в моей кузине?
Сегодня она была чудо как хороша. Бледно-лиловое платье дополняли лиловые же ленты в белокурых волосах, уложенных сложной прической. На минуточку я ощутила себя замарашкой, ибо все, на что сподобилась без помощи, вколоть в шевелюру дюжину шпилек.
— А Мария Анисьевна… — чуть приглушил сияние Болван Иванович.
— Захворала, — любезно перебила я его. — Вы бы Гавра отпустили, прочие гости могут недовольство живностью за столом испытать.
Прочие гости выразили удовольствие от живности за столом. Аннушка дачсе изрекла тематический вирш о «котике белые лапки». Ну хоть ланиты там не упоминались, и то хлеб.
Я снесла макушку вареного яйца одним резким ударом. К несчастью, места за столом было столь мало, что мой отведенный локоть абсолютно случайно вонзился в бок соседа.
— Прошу прощения.
— Пустое. — Зорин отобрал у меня столовый нож. — Позвольте вам помочь, Серафима Карповна.
Я с недоумением уставилась на свои дрожащие руки.
Где же Маняша?
Время тянулось невыносимо медленно. Я растерзала ложечкой яичный желток, выпила кофе со сливками и сахаром, затем просто кофе, искрошила рогалик. Господин столичный чародей ухаживал за мною с видом сестры милосердия.
Когда первые гости, закончив завтрак, двинулись к выходу, я, сообщив, что желаю пройтись, поднялась из-за стола. Действовала я сейчас на грани приличий.
— Приятного аппетита, — отложил салфетку Зорин. — Также вынужден откланяться, дамы, господин Сиваков.
Гавр семенил у ног чародея как собачонка.
— В сопровождающих нужды нет, — раздраженно бросила я у двери.
Зорин ответил мне удивленным взглядом, а затем, раскланиваясь, пропел:
— Наталья Наумовна-а!
Кузина оторвалась от любования чахлой пальмой в кадке, вполне достоверно изобразив удивление встречей. Интересно, а шляпка лиловая, которая сейчас украшает головку прелестной Натали, где пряталась? Ну не в кадке ведь, правда?
— Иван Иванович! Фимочка! Почему ты без Маняши?
Пришлось исполнять девичьи приветственные поцелуи.
— Она инфлюэнцей терзается.
— Так и сидела бы с ней в нумере, и завтрак туда же заказала, — прошипела Натали мне в ухо. — Одна в обществе! Какой скандал!
Пахло от нее странно, резко и будто мускусно. Не девичий запах.
— Лулу, голубушка, — уже громко сказала кузина, — возьми у меня в шкапчике притирку аптечную, ту, что с желтой этикеткой, да снеси в апартаменты Серафимы Карповны. Пусть Маняша эту мазь в грудь втирает, чтоб хворь ушла.
Горничная присела в книксене и посеменила к лестнице.
— А ты, Фимочка, нянюшке от меня кланяйся да пожелания здоровья передай.
Я рассыпалась в благодарностях и заверениях. Маневр кузины был понятен, она хотела тет-а-тета с «настоящим берендийским богатырем». Я, значит, с ее гризеткой на пару, к Маняшиному воображаемому одру, а она в бой.
— Ах, какие нынче погоды, Иван Иванович. — Соловьиная трель Натали мои предположения подтвердила. — Идемте к морю, стихиями любоваться.
Сейчас этот болван вприпрыжку поскачет любоваться. Вот и славно. Я развернулась, делая вид, что возвращаюсь к себе. Пережду минут пять для надежности да следом выскользну.
Так и случилось. Мы с Гавром спустились с крыльца, когда спины наших голубков уже виднелись в конце мощеной дорожки.
— Мне-то без дуэньи в обществе неприлично, — пожаловалась я коту, — а кузине с господином чародеем прогуливаться нисколько не эпатажно? Никто никаких несоответствий не замечает?
Гавр не ответил, но мордочка его выражала согласие.
Погода действительно была «ах какая!» Летнее жаркое солнце при абсолютном безветрии. И до самого горизонта серебрилась зеркальная гладь моря.
Если бы у меня была шляпка, я развязала бы сейчас ленты, отпуская их болтаться в такт шагам.
— И ничего, — сказала я Гавру. — Сейчас за кусты свернем, и никто меня простоволосой не увидит. Не было у нас с тобой времени за головным убором вернуться. А если бы нас в нумере гризетка Лулу застала? Пришлось бы врать ей что-то, изворачиваться, притирку эту злосчастную нюхать. Что говоришь? Маняша заругает? Так пусть сначала отыщется, а потом и поносит меня по-всякому. Я даже огрызаться не буду, все приму.
Место спуска в пещеру было заметно издалека. Со вчерашнего дня там, видимо, кипела работа. На это указывала перевернутая в кустах тачка, обломки тесаных кирпичей, усеивающие берег и разводы некоей глинистой бурой субстанции.
Я позвала:
— Маняша! Ау!
Гавр подошел к обрыву, заглянул вниз и сел, будто поджидая, пока мне не надоест орать. Надоело не скоро, да и ор дело такое, что полной сосредоточенности не требует. Не прекращая взывать, я приблизилась к краю, усмотрела спускающиеся к самому выступу дощатые мостки. Веревки крепились к породе деревянными костылями. Выглядело все надежно, с ненашенской добротностью.
— Авось не сорвусь, — сказала я Гавру.
— Ав-р-р, — ответил тот и попятился.
— Что?
Я отвлеклась всего на мгновение, а когда взгляд вернулся к мосткам, заорала во всю силу легких.
Из-под обрыва вынырнула чудовищная тварь, запрыгнула на берег, клацнули сухие кости, щелкнул птичий клюв, взметнулись многослойные рваные лохмотья.
Отпрыгнув назад, я не удержалась на ногах, упала, приложившись спиной о камень.
Голова твари, гладкая, костяная, болталась из стороны в сторону на тонкой пульсирующей шее, одна рука была гораздо длиннее, на нее чудовище опиралось, помогая себе при ходьбе.
Я засучила ногами в попытке отползти, Гавр молча ринулся в атаку. Эх, болезный, эта чайка тебе не по зубам.
Тварь казалась более-менее живой. Ну, насколько живой могла бы выглядеть лишенная кожи плоть. Прочее было бестолковым соединением высушенного морем и ветром мусора.
Я схватила с земли камень и вскочила на ноги.
Чудовищу удалось обхватить Гавра похожей на птичью лапой, тот завизжал от боли.
— Брось кота! — велела я и бросила камень, который звонко отскочил от костяного черепа.
Рот-клюв раскрылся, выпуская не голос, а какой-то клекот:
— Тепло ли тебе, девица?
— А то! — Этот обломок попал ему в плечо, подняв облачко трухи. — Животину не тирань.
— Тепло ли тебе, красная?
— Ты истопник, что ли? Или за погодой наблюдать приставлен?
Вот если бы попасть в сустав той руки, в которой оно сжимает Гавра…
Котенок затих, тварь поднесла его к раскрытому клюву, я прыгнула, всаживая каблук в опорную чудовищную руку.
Тварь покачнулась, Гаврюша плюхнулся на землю, а я взвыла, когда трехпалая клешня ухватила мое плечо.
— Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе красная?
Было очень страшно и очень больно и воняло гадостно, гнилыми улитками и прелым навозом.
— Пугало ты огородное…
— Три года — зима по лету, три года — лето по зиме…
Пальцы ползли по плечу к шее, прикосновение к незащищенной коже оказалось склизким и обжигающим. Шевелиться я уже не могла, воздух вокруг меня будто густел, превращаясь сначала в воду, затем в студенистый кисель. Я отчего-то знала, что скоро он замерзнет и тогда чудовище меня отпустит, оставит в покое.
— …три года — само по себе…
Я не смогла вдохнуть, глаза заволокло красной пеленой, в ушах зашумело прибойно.
Батюшка горевать будет.
Сердце ударялось в виски, раз, другой, третий. Все медленнее и медленнее… Ну вот и все, Серафима… Приказывай всем жить, а сама…
Бах! Мир разлетелся огненными снежинками. Меня отбросило, приложило спиной о скалу. Костяная голова моего обидчика стукнулась о землю, подпрыгнула мячиком, покатилась. Безголовый монстр замер, покачнулся, из перебитой шеи во все стороны летели желтоватые вонючие брызги, потом обрушился кучей мусорных обломков. Шея дернулась, выпустила последнюю вонючую струйку и затихла в пыли.
Воздух скользнул в горло. Я закашлялась, упала на колени, затем завалилась на бок. Шейный обрубок твари был похож на дохлого слизняка. Зрелище мне не понравилось. Я устремила взор вдаль. Голубое яркое небо, голубое яркое море и разделяет их лишь крошечная серая полоска, может, даже и не реальная, а сочиненная, ибо одно от другого отделять положено.
— Авантюристка загорская, — говорил кто-то зло. — На полчаса оставить нельзя, чтоб не ввязалась ни во что.
Перед моим лицом покачивался револьвер, и не покачивались две ноги в на диво пристойно скроенных брюках.
— Налюбовался стихиями? — Хрип получился знатный, помирать после такого эффектно. — А, Болван Иванович?
— Огненной с избытком, — непонятно ответил Зорин, спрятал револьвер и легко подхватил меня на руки.
— Гавра посмотри, — брыкнулась я.
— Посмотрел.
— И чего?
С закрытыми глазами и, если прислониться виском к груди господина чародея, голове было почти не больно. Нес он меня ловко, будто от многолетней привычки барышень на руках таскать.
— Девять жизней у твоего Гавра, оклемался уже. Следом трусит, полюбуйся сама.
Я полюбовалась только одним глазом, и открыла его не полностью. Котик прихрамывал, шерстку кое-где марали красные пятна.
— Лечить его надо.
— Давай мы сначала тебя полечим?
— А чего это ты мне тыкаешь?
— Ты первая начала.
— Я девушка, мне можно.
— А я за равноправие. Про суфражисток слыхала?
Смеяться было очень больно, но остановиться я уже не могла:
— Слыхала. Только и помыслить не могла, что они на самом деле мужики с пудовыми кулачищами…
Я хихикала, пока смех не перешел в рыдания.
— Но, но, — Зорин прижал меня к себе, как кутенка, — отставить истерику. А то Фимой звать буду, знаю, как тебя от этого обращения корежит.
— А что еще про меня знаешь, господин чародей? — Вопрос прозвучал кокетливо, осознав сей факт, я залилась краской и спрятала лицо у Зорина на груди.
Иван Иванович, видимо поняв мое смущение, отвечать не стал.
— Кто это был? — спросила я, когда молчание стало казаться неуместно томным.
— А он не представился? — фальшиво удивился мой телоносец.
— Так не успел, видать, ты в него раньше палить стал.
— Думаешь, надо было дождаться, пока он тебя в сундук запечатает?
— Не думаю, — искренно сказала я. — Напротив, я за своевременное вызволение благодарна… Какой еще сундук?
— В который Крампус этот зловредный пойманных дев сует.
Крампус? А ведь местные парни мне про него рассказывали. Только получается — мелковат тутошний шалунишка оказался, раз его из револьвера изничтожить удалось. Или не удалось?
Вопрос я озвучила и получила на него спокойно-обстоятельный ответ:
— Я разрушил лишь одно из овеществлений демонского духа, сам он по округе порыщет да соберет себя сызнова.
— То есть вполне возможно, пока мы тут идем неизвестно куда, за нами по пятам новая мусорная гора следует, еще вонючее прежней?
— В теории вполне, но… — Зорин остановился и усадил меня на бревенчатую скамейку, укрытую с трех сторон ежевичными кустами.
— Что — но?
Место это было мне знакомо, одна из обзорных площадок, обустроенных в холмах для единения с природой. В обычных туфельках я бы сюда попросту не дошла.
— Но Крампус почуял во мне чародея и теперь таиться будет.
— А…
— Помолчи.
Сказать, что этот приказ меня удивил, ничего не сказать. Да я онемела просто. Как он посмел? Мне! Меня…
— У нас есть сейчас два варианта. Первый, я несу тебя к чудеснейшему Карлу Генриховичу, который обитает неподалеку, он тебя пользует, сколько посчитает нужным. Второй, ты позволишь мне себя осмотреть. Второй вариант мне видится предпочтительным. Мы сбережем время и не станем фраппировать бравого лекаря столь частыми визитами.
— А сберечь еще больше времени, не предпринимая это путешествие мы не могли? — Сварливо вопросила я и поманила Гавра, сидящего у ног.
— Не могли. — Зорин кота отогнал одним лишь взглядом. — Чтоб хорошо колдовать, место нужно хорошее, чистое. Так что, дозволяешь?
— Дозволяю. Чародеи меня раньше не пользовали.
Тут Иван Иванович слегка хмыкнул и, кажется, покраснел. Затем присел рядышком и одну за другой, стянул мои перчатки.
— Если что-то необычное почувствуешь, сразу скажи.
Я кивнула, глядя на голые свои беззащитные ладошки в его ручищах. Гавр негромко угрожающе зарычал.
— Не обижу твою хозяйку, котище, не бойся. — Зорин прикрыл глаза.
— Тепло, — прошептала я.
— Что?
— Ты сказал, если что необычное… Будто ручеек под кожей бурлящий побежал.
— Помолчи.
— Ну уж нет. — Я выдернула руки. — Давай сразу договоримся, когда говорить, когда молчать да как эти два «когда» не перепутать! Ты понимаешь, что ситуация сейчас донельзя непристойная образовалась? Да мы со стороны как влюбленная пара смотримся?
— Для кого? Для Гаврюши? Тут на две версты в округе нет больше никого.
— Тем более опасно. Я даже на помощь никого позвать не смогу, если ты безобразничать примешься.
— Поверь, Серафима, если бы я тут принялся, как ты выразилась, безобразничать, помощь мне не понадобилась. — И Иван Иванович тяжело вздохнул.
— К лекарю пойду, — решила я. — Сама, своими ногами. Он-то небось ласкаться по возрасту преклонному не способен. А то, знаю я вас, мужиков. Сначала перчатку долой, потом в запястье лобзание, потом рукав распустить, до локотка добраться, а уж затем…
Зорин застонал, поморщился, мотнул головой и, описал полукруг правой рукой, прижав ладонь левой к своей груди. Раздался щелчок, будто сошлись колесики какого-то механизма. Я обмякла, привалившись к зоринскому боку, веки налились тяжестью.
— Не рычи, — пробасил чародей, обращаясь, видимо, к Гавру. — Я правда по-хорошему хотел. Уговорить ее пытался. Но ты же сам видишь, она мертвого до смерти заболтает, переговорит, запутает. Серафима твоя, огненная. Огненная — значит горячая. В сон я ее ненадолго погрузил.
Рядом со мною сидела теперь Маняша. Я радостно сжала ее руки, ощущая шершавость нянькиных ладоней.
— Беглая, беспутная, — укорила тихонько. — Как могла меня покинуть?
— Не по своей воле, дитятко, — отвечала она, — лихие людишки постарались.
Я силилась что-то сказать, но, как бывает во сне, только беззвучно открывала рот. Маняша отвернулась, стерла плечом текущие по подбородку слезы, затем подняла голову, всматриваясь куда-то в даль.
— Слушай, дитятко, да запоминай, — проговорила торопливо, — три раза по три соберется, беда будет, три по лету, три по зиме, три сами по себе… — Маняша резко повернулась ко мне, обожгла взглядом: — Последняя отпирает, последняя запирает. Холодно мне, дитятко, ох как холодно…
— Как тебя отыскать? — получилось проговорить, изо рта со словами вырвались облачка пара.
— Князя отыщи, — Маняша сжала меня до боли, — в нем не ключ, но путь.
Ее лицо замирало, покрывалось инеем, последними подернулись неживой пеленой глаза. Я в ужасе зажмурилась, погружаясь в беспамятство. Багровые пятна расползлись под веками, рук не ощущалось вовсе, будто мне их отняли.
«Одна ты осталась, Серафима, и охранить тебя некому, — подумалось отстраненно, будто не о себе, — сдайся, покорись».
Нет уж! Дудки! Я ринулась вперед, вцепилась в кого-то большого и теплого, оказавшегося на пути, бестолково принялась распахивать на нем одежду, прислоняться щеками и плечами к обжигающе-горячей коже, а когда согрелась, довольно всхлипнула.
— Серафима, — сказал этот большой зоринским басом, — пора пробудиться.
Открыв глаза, я строго посмотрела на донельзя расхристанного чародея:
— Вы закончили осмотр?
— Да, — ответил он после паузы.
— Чудесно. — Я надела перчатки. — Надеюсь, ничего серьезного?
— Несколько ушибов, которые вас более не потревожат. — Зорин также перешел на «вы».
— Не изволите осмотреть также моего питомца? Ваши, дражайший Иван Иванович, услуги…
Дражайший Иван Иванович неторопливо застегивал жилет, прикрывая разорванную на груди сорочку.
— Я пришлю вам дюжину новых, — пообещала я.
— Позвольте полюбопытствовать, с какой целью? Намереваетесь их так же растерзать?
Я встретила его взгляд без смущения:
— Благородный муж не станет никому рассказывать о том, что произошло меж ним и юной барышней.
— И что же у них приключилось?
— Нервический припадок, — пожала я плечами, — что неудивительно после встречи оной барышни с колдовским наваждением. К слову, вам следует призвать из столицы отряд боевых чародеев, чтоб очистить Руян от всех демонических сущностей.
— Без ваших мудрых советов, Серафима Карповна, жизнь была бы попросту беспросветной.
— Она у вас станет именно такой, если будете болтать.
Сейчас, после угрозы, следовало бы гордо удалиться, но злокозненный Зорин уже ворковал нал Гавром, пригласив того к себе на колени.
— Что там? — не утерпела я, вернувшись к скамейке.
Ответом меня не удостоили. Чародей водил над полосатым тельцем раскрытой ладонью. Кот, судя по виду, блаженствовал. Зорин погладил урчащего разбойника и спустил того на землю.
— Ступай, Гаврюша, да не хворай боле.
А вот теперь-то гордо удалиться я решительно не могла, момент упущен. Эдак не за мною последнее слово останется.
— Надеюсь, когда мы с вами, Иван Иванович, в Мокошь-граде случайно встретимся, на продолжении знакомства вы настаивать не будете.
Вот оно: чудесное прощание. Но Зорин, болван чародейский, и здесь мне форы не дал.
— Берите свою няньку, Серафима Карповна, да не мешкая с острова отплывайте на материк.
— Это угроза?
— Предупреждение. Демон Крампус здесь на ведьм охоту затеял, так что вам лучше будет подальше обретаться.
Он что же, решил, что я ведьма? Я? Вот ведь умора! Сложив бровки домиком, я кокетливо протянула:
— Отбуду, всенепременно. Дела свои закончу и сразу же.
— Не закончите. — Иван Иванович пружинисто поднялся со скамьи, отчего возвысился напротив меня горою. — Вы же барышня умненькая, заранее все обычаи берендийские изучили, те, что древнейших дворянских родов касаются.
Я, не понимая, к чему он ведет, отступила, чтоб не запрокидывать голову.
— Предположим, нет.
— Праотцы осторожны были, чистоту крови блюли. Указом Берендия Первого, который первый камень берендийской государственности заложил, предписывается ближнему кругу с осторожностью браки заключать. Чтобы ни нави какой, ни прочей чужеродности дорогу к трону не открыть.
— Тому указу сто лет в обед.
— Четыреста, но его никто не отменил. Невесту перед венчанием консилиум из чародеев да лекарей осматривать будет. На предмет навьих снастей либо ведьмовских меток.
— Снастей? — Я покраснела.
Зорин грустно кивнул:
— Не выгорит ваше дельце, госпожа купчиха, еще и позору хлебнете.
Мне захотелось драться, вцепиться собеседнику в лицо когтями да не отпускать, пока о пощаде не взмолится.
— С чего вы решили, что мое дело с замужеством связано? Это… нелепо, нелепо и оскорбительно.
— Ах, Серафима, бросьте. Про ваши матримониальные планы на острове только что глухой и слепой не знает. Наталья Наумовна, голубица кроткая, жаловалась давеча, как вы ее в компаньонки зазывали, чтоб с дворянами знакомство свести.
Давеча? Когда только успела? Голубица!
— А прислуга сплетничает, что вы всем кавалерам от ворот поворот указываете, принца под парусом ждете. Барышню Абызову-де каждодневно цветами да конфетами чуть не по маковку осыпают, а она знай себе фыркает.
— Я смотрю, вы плодотворно вечер после нашего прощания провели.
Зорин не отпирался:
— Что еще любопытно, среди поклонников ваших тутошних из вполне приличных семей молодые люди попадаются. И дворян без счета, настоящих столбовых. Только вот вы, Серафима Карповна, не на мелкую рыбешку сети раскинули, а на князя. Отчего же не сразу на цесаревича?
Отчего? Может, от того, что цесаревич нужными мне качествами не обладает?
— Его высочеству и пятнадцати еще не исполнилось, — любезно пояснила я. — Когда он в брачный возраст войдет, я перестарком уже буду. Девичий век, знаете ли, не долог.
Чародей смерил меня удивленным взглядом:
— Вам восемнадцать лет.
Я кивнула:
— Ужас, правда? Далее лишь старость и смерть.
— Будете далее чудить, до старости не доживете.
Кажется, он в сторону пробормотал что-то вроде — «девчонка». Можно было бы обидеться и изобразить гневный уход, но я гордость пока отодвинула. Не потому, что барышня Абызова кротка да отходчива, а потому что она — дочь своего батюшки, берендийского коммерсанта не из последних. Поэтому, шагнув неуверенно, покачнулась и приложила ладони к вискам:
— Пощадите, ваше высокородие.
Подействовало. Всегда действовало. Супротив девы в беде ни один рыцарь не устоит.
— Серафима! — Зорин подхватил меня за плечи. — Вам дурно?
Я красиво заплакала, без всхлипов, позволив слезам стекать по щекам дорожками.
— Возьмите. — Он протянул мне носовой платок, я, убедившись в его прискорбной чистоте, а также заметив, что костяшки руки рыцаря ободраны о камни, неловко приняла подношение, проведя тканью по ссадине.
— Благодарю.
Спрятала красноватое пятнышко в складке, промокнула влагу со щек чистой стороной и засунула тряпицу за манжету.
К сожалению, слабость изображать пришлось и дальше. Я тяжело опиралась о чародейский локоть весь путь до отеля.
— Я Марии Анисьевне вас с рук на руки передам, — сообщил у крыльца Иван Иванович, хранивший молчание до сего момента.
— Пустое. Мы с Гаврюшей почивать отправимся.
Кот, видно обиженный, что пришлось своими лапками версты мерить, потрусил к лестнице, на нас не обернувшись. Зорин мой локоть уже отпустил, но все не решался попрощаться. В конце дорожки, там, где она изгибалась к набережной, появилась лиловая кроткая голубица. Увидала нас, обернулась к Лулу, бросила ей что-то, ускорила шаг. Эк вас, Наталья Наумовна, разобрало.
— Барышня Бобынина желает вам о буйстве стихий рассказать, — кисло сообщила я чародею и, кивнув, взбежала на крыльцо.
— К обеду спуститесь?
— Не думаю, мы с Маняшей сегодня, пожалуй, попостимся. Располагайтесь за нашим столом, ваше высокородие, да обществом наших соседей наслаждайтесь.
Натали рысила что твоя коренная, так что Лулу пришлось галопировать. Такая их лошадиная доля, кто коренной, а кто и пристяжной. Я юркнула внутрь, не желая обсуждать с кузиной ни платье свое драное, ни рассыпанные по плечам волосы. Пусть весь свой гнев на Болвана Ивановича изольет.
Однако сразу в апартаменты не отправилась. Повстречалась мне в коридоре горничная, несшая корзину с тремя дюжинами розовых бутонов.
— Князь Кошкин барышне букет прислал, — радостно пропищала девица.
Я схватила корзину за плетеную ручку, размахнулась:
— Еще раз услышу, что сплетни про меня разносите, жаловаться не стану, самолично накажу.
От тяжести меня повело в сторону, я замахала руками на манер ветряка. Девица, решив, что сейчас ее этой же корзиной и оприходую, завизжала:
— Простите, барышня, бес попутал!
Бес ее попутал! Знаю я этого беса синеглазого, сейчас вон Наталью Наумовну путает.
— Карточка где? — Я разжала пальцы, корзина бумкнула об пол, цветы рассыпались по ковровой дорожке.
— К-какая к-карточка? — переспросила горничная, звонко икнув.
— От князя, бестолковка. К букетам всенепременно сопроводительная карточка прилагается.
— Не было, — икнув повторно, возразила девка. — Гусар в пролетке подъехал, корзинку доставил, сказал, барышне Абызовой от князя Кошкина. Я и взяла, а письма никакого не было, да и на словах более ничего не передавал.
Я подумала, что оно и к лучшему. О ланитах сызнова читать не хотелось.
От неожиданно навалившейся усталости даже ноги ослабли. Велев горничной прибраться, так для порядка, просто, чтобы последнее слово за собою оставить, и махнув рукою на девчачий извинительный лепет, я добрела до апартаментов. Заперла дверь, набросила засов. Маняша не вернется. Моя Маняша, нянька, подруга, наперсница отлучена от меня лихими людишками. Уж я этих лиходеев…
Гавр удивленно прядал ушами, наблюдая мои метания. «Дура-девка, — думал котище, — грозится кому-то, руки заламывает. А дело-то простое, сесть в секрет да поджидать, пока мышка из норки носик покажет. Даже если и не мышка, а кто покрупнее, так и ничего, так и славно, точно так же действовать надобно».
— Нет у нас времени, — пояснила я коту. — Много я тут в секрете высижу? Приманка требуется, да не абы какая. Смотри, Маняша велела князя найти. Знакомый князь у нас один, сиятельный Анатоль, его-то искать вроде не нужно. Значит, еще какой князь имеется?
Гавр с другими князьями знаком явно не был.
— А может, — вдруг пришло в голову, — имеется в виду не звание, а, к примеру, прозвище? Помнится, читывала я французский романчик, повествующий о преступлениях тамошнего дна. Так там атамана бандитского вообще Король звали. А, каково?
Собеседник принялся вылизывать себя в неприличных местах, даже отвернуться пришлось.
— После такого целоваться ко мне не лезь!
Я сбросила туфли, ослабила ворот платья и плюхнулась на козетку, что располагалась напротив большого обзорного окна.
Ах, какие дивные погоды нынче стоят! Будто серпень на дворе солнечный, а не жовтень. Как это здесь называется? Бархатный сезон? Точно! Вот в бархатное платье я на бал и облачусь. Есть у меня одно такое, алое как грех, не особо для барышни подходящее, зато для горячей корсарки в самый раз. Придется еще кауфюра к себе в апартаменты зазвать, не может же Серафима Абызова в салон самолично идти. Знать бы еще, как оно делается, зазывание это. Раньше такими вещами у меня нянька занималась, куда надо шла, с кем следовало беседовала, денежку платила. Да и леший с ним, с прической. Будь Маняша сейчас здесь, у меня с утра на письменном столике и списки князей лежали, и парни местные были бы уже допрошены.
Я хихикнула. Будь моя Мария Анисьевна со мной, искать ее не пришлось бы.
Не путь в нем, а ключ, сказывала. Прикажете внутри ковыряться? Крампус еще этот вонючий. Но его нянька не упомянула… Хотя… Вот бы его, лиходея, с пристрастием допросить. Сама-то не сдюжу, так не перевелись еще соответствующие органы на земле берендийской. Интересно, а Зорин мзду берет? Вот было бы ладно: с меня денежка, а с него — арест с допросом.
О допросах за последние четверть часа думалось не единожды. О чем это нам говорит? А о том, что у тебя, чадушко, сведений недостача. Так чего ты в нумере запряталась? Ожидаешь, пока кто-то тебе в клювике искомое поднесет?
Я быстро поднялась с козетки, дернула шнурок звонка, призывая прислугу, и отперла дверь.
— Ванну мне приготовьте, — велела явившимся на зов горничным, — да помогите к обеду переоблачиться.
Дело вполне обычное, девицы нисколько приказу не удивились.
— Питомца моего накормить, — продолжила я командовать. — В кабинете бумага с вензелями закончилась, поднесите листов с десяток да конвертов плотных и сургуча для печатей.
Горничных вскорости стало вдвое больше. А уж когда я решила немедленно, еще до омовения, перекусить, в гостиной стало не протолкнуться.
Раздевшись, я закуталась в шлафрок и присела к сервированному у окна столику.
— В починку прикажете платье отдать? — Одна из девушек на вытянутых руках держала мой многострадальный утренний туалет.
— На помойку снеси, — грустно ответила я. — Погоди. Там в рукаве носовичок был.
Девушка суетливо перетряхнула лохмотья:
— Этот? Он вроде мужской?
Я выхватила платок:
— По моде!
Поискав глазами, куда бы засунуть добычу, я спрятала платок в один из ящичков секретера. Нумера в «Чайке» убирались ежедневно, обязательно же какая чистюля нынче же к прачкам платок отправит. Так что секретер я заперла.
После я откушала булочек с сыром, запила все чаем. А хорошо, что меня чародей пользовал, а не лекарь, к примеру. Два раза о камни спиной приложиться это не шутка. После эдаких экзерсисов мне пластом лежать пришлось бы не один день.
В ванне помощь мне нужна не была. Поэтому оставив девушек убирать со стола, а Гавра чавкать под столом колечком кровяной колбасы, я уединилась. Скинув шлафрок и изогнувшись лианою, осмотрела себя в зеркале. Даже синяков на спине не было. Ай да Зорин, ай да молодец.
От горячей воды и сытости меня разморило. Я ни о чем не думала. Любовалась колечками завивающегося к потолку пара да прислушивалась к бормотанию горничных за неплотно прикрытой дверью. Они, разумеется, сплетничали. Ну, то есть, я могла это предполагать, ибо в отсутствие постояльцев общались девицы на своем родном диалекте. Сарматский, нисколько не похожий ни на наше берендийское наречие, ни на французский, которым я владела вполне свободно. Вот ведь незадача, не сподобилась я хоть пару-тройку фраз на местном языке изучить. Хотя, чем бы мне эти фразы помогли? Язык это ведь даже не слова и предложения, он как жизнь, как сон, в нем многое от мелодики зависит, от интонаций. А славно бы как было, понимай я, о чем там за дверью разговор идет. Они же наверняка меня не стесняются.
Зевнув, я прикрыла глаза.
— Старайся шибче, эта сумасшедшая берендийская девица вчетверо против обычного за услуги доплачивает и нас не обидит… — Донеслось до меня уже сквозь дрему.
— Богачка?
— Ее папаша за горами такими миллионами ворочает, что весь Руян купить может со всеми нами на сдачу.
Это говорила та, что пониже ростом, у нее голос был под стать фигуре, основательный и негромкий. Нет, девицы вовсе не перешли на родной мне язык, просто я вдруг стала их понимать.
— Фрау Капзиш хвасталась, что ее Ганс на инженера выучился да после на одном из заводов Абызова работал. Сказывал, большие дела делает, что-то с железом да гномьей рудой.
Собеседница хмыкнула. Толстушка сказала:
— То-то же. Папаша на золоте сидит, а дочурка в чужом краю шуры-муры крутит.
— Да какие шуры-муры, Марта! Ни встреч, ни свиданий. Букеты от кавалеров, и те не берет.
— Это раньше было, Марта, до того, как ее любовный интерес к нашему берегу прибился.
Их что, обеих зовут Мартами? Вот умора! А первая Марта дело говорит. Приплыл князь Анатоль к руянскому берегу, все и поменялось.
— Приказной этот?
— Ага. Не успел причалить, принялся ее на руках таскать. Она, не будь дура, в обморок брякается, а он навроде рыцаря при королеве. Ты бельевую корзину с собой захвати.
Сейчас они уйдут, а я даже не успею пояснить, что с объектом моего интереса руянские девы не угадали.
Но ушла только одна, другая осталась сюсюкать с Гаврюшей.
— Котик, котик, кыс-кыс… Что ж ты такую странную хозяйку себе выбрал, бедовый? Старшаки уж так тебя приглашали, а ты ее избрал, странную, нездешнюю…
Гавр ворчал что-то в ответ. Почему-то по-кошачьи я понимать не стала.
Вода, кажется, остыла. Я заворочалась, щека прикоснулась к гладкому фаянсу.
— Прикажете помочь, барышня? — Толстушка говорила по-берендийски, заглядывая в полуоткрытую дверь.
Я таращилась на нее. Мне все приснилось?
— Помоги. — Я выбралась из ванны, обернулась в купальную простыню. — Как тебя зовут?
— Марта, — с книксеном сообщили мне подобострастно. — К услугам вашим.
— А подругу твою?
— Подругу? Элен.
— Ту, которая с тобою здесь прибиралась.
— Ах эту… Тоже Мартой кличут, только она мне не подруга. Она раньше в другом отеле работала, в «Ласточке».
— Понятно. — Понятно мне не было. — Скажи что-нибудь по-сарматски.
— Чего? — Марта удивленно округлила рот на последнем «о».
— Стих, песню, что-нибудь длиннее трех слов.
Видимо, Маняша действительно горничных не обижала. Марта послушно отбарабанила нечто рифмованное и ритмичное.
— Считалка, — выдохнув сообщила она. — Пастушок пришел на луг и встретил летнюю овечку черную, зимнюю овечку белую и… просто овечку, летних три, зимних три и три…
По-сарматски я не уразумела ни словечка, так что перевод оказался не лишним.
— Каких? — быстро спросила я, когда Марта замолчала.
— Чего?
— Третья тройка овец какая?
Кажется, сегодня весь персонал отеля получит новое подтверждение безумия папенькиной дочки Серафимы Абызовой.
— Это не его овцы были, — после паузы сказала девушка. — Дикие, сами по себе.
Тут меня будто ледяной водой окатило. Девятая отпирает, девятая запирает…
Головокружение ощутилось некстати. Спокойно, Серафима! Овцы тут вовсе ни при чем.
Марта подхватила меня, не дав упасть.
— Прилечь надобно.
Она подвела меня к козетке:
— Сейчас другая Марта возвернется, мы вас, барышня, оденем да косы ваши смоляные причешем, к обеду раскрасавицей спуститесь.
Я смотрела в окно, ничего за ним не видя. Предположим, в рифмованных строчках речь шла вовсе не о животных. Может, овцы — это метафора?
Обернувшись, я уже собиралась задать вопрос Марте, но та уже выглядывала за дверь в коридор. Испугалась бедняжка, не знает, как со мною нервической управиться. Из коридора слышались шаги, не девичьи, тяжелые и неритмичные, будто идущий хромал.
Марта выскользнула из нумера, после быстрых вполголоса переговоров громко сообщила мне:
— К вам посетитель, барышня, лекарь герр Отто. Прикажете впустить?
— Серафима Карповна, — Карл Генрихович, изогнувшись, просочился через порог, — не извольте беспокоиться. Имею сведения, что нуждаетесь вы, милейшая моя, во врачебном осмотре. Ах. Не пугайтесь. Что ж вы всполошились, душа моя? Ну и что, что в одной простыне? Я же лекарь, меня наготой удивить невозможно.
Карл Генрихович тарахтел, что твоя трещотка, не давая мне вставить ни словечка.
— Ты, девица, ступай, прогуляйся с четверть часика. Что значит, одеваться? Сначала одеваться, а потом для осмотра раздеваться? Так, что ли, у вас, прекрасного полу, полагается?
Он захихикал дробно, вытолкал толстушку да накинул на дверь засов.
— Гаврюшенька! Тебя-то, тварюшки бессловесной, хозяйка дичиться не будет?
Тварюшка границы моей скромности проверять не стал, посмотрел с жалостью на свою пустую миску, с неодобрением на меня да, подняв трубою полосатый хвост, прошествовал в спальню.
— Ну вот мы и наедине, милейшая Серафима Карповна. — Лекарь поставил на стол саквояжик, потер ладони, сбегал в соседнюю горенку к рукомойнику.
Я вдруг поняла, что держу край купальной простыни зубами, иначе они бы уже стучали.
— Приступим? — Возвращаясь, Карл Генрихович тер ладошки друг об друга. — Согреем ручки, чтоб вам неудобства не доставить. Да не вставайте, любезнейшая Серафима Карповна, лежите, голубушка. Мне так сподручнее будет.
— Источник ваших сведений, — отыскав в себе хоть сколько самоуверенности и выплюнув простыню, саркастично вопросила я, — живописал вам, что ушибы в нижней части спины обретаются?
— Правая ключица, — лекарь сдернул ткань с шиком провинциального фокусника и возложил персты, — правая же лопатка, три верхних шейных позвонка, ребра, крестец, копчик…
Пальцы господина Отто были сухими и гладкими, как деревяшки, и такими же твердыми. Я охала, когда нажатие оказывалось слишком сильным, и хихикала, когда руки врача добирались до щекотных мест.
— А извольте-ка подняться, Серафима Карповна, — вдруг велел Карл Генрихович, и заахал, вертя меня из стороны в сторону, когда я послушно встала на ноги. — Ах, какой молодец! Богиня! Юнона с Венерою! Вижу, вижу, где вас латали, милейшая. Ежели господина, имени которого я, впрочем, называть не буду, изгонят с его многотрудной службы, я бы рекомендовал ему избрать стезю медицинскую.
Экий прыткий старичок!
— Господин, имени которого мы тут с вами не называем, не просил ли вас, часом, осмотреть меня заодно на предмет навьих снастей или прочих меток?
— Снастей? — Герр Отто фыркнул. — Слово-то какое потешное…
Не ответил хитрец, а сам глазами по мне зашарил с удвоенным рвением.
Я вынесла осмотр стоически, кивнула на сообщение, что здорова, закуталась обратно в простыню и отворила дверь томящейся за нею Марте, ах, уже обеим Мартам. Захотелось руку простереть на манер античных мужей, которые тоже в простыни облачались.
Велела:
— Накройте к чаю сызнова, Карл Генрихович притомился и от перекуса не откажется.
— Не откажусь, — согласился лекарь.
— Авр-р. — Гавр зычно намекнул, что и он еще раз поесть не откажется.
Из гардеробной я явилась через три четверти часа. Лекарь, с аппетитом откушивающий, отложил салфетку и сдвинул ладони в аплодисменте:
— Королевишна!
Платье на мне было премиленькое, цвета слоновой кости, закрытое до самого подбородка на четыре дюжины жемчужных пуговок. Свернутые на затылке волосы держала россыпь жемчужных же шпилек, выпуская лишь два локона по сторонам лица. Выглядела я хорошо, но вовсе не как богиня либо венценосная особа.
— Горазды вы, господин Отто, комплиментами барышень смущать.
Горничные нас потихоньку оставили. Хорошо, у нас с Маняшей где только денежки на расходы не понапиханы. В гардеробной тоже было. Поэтому обеим девицам я отсыпала от щедрот. Ну и что, что они сплетницы злоязыкие, зато дело свое знают. Вон как споро и ладно меня одели-причесали, да и в прочем обещали не подвести.
После я, исполняя обязанности хозяйки, подливала гостю чай да развлекала беседою. Сообщила, что Мария Анисьевна отправлена была мною с поручением и будет немало сокрушена тем, что не повидается с любезнейшим Карлом Генриховичем. Тот тоже сокрушился, но как-то без огонька.
Обсудили погоду. Герр Отто рассказал, как по чистой случайности встретил в холмах нашего с ним общего знакомого, который и попросил моим самочувствием озаботиться. Моцион тот знакомый совершал с барышней некой, а лекарь от пациента домой шел.
— А господин Зорин сообщил вам, каким образом я увечья претерпела?
Собеседник смутился:
— Обещал после все рассказать. Я так разумею, при барышне той в подробности пускаться было неуместно. Может вы, Серафима Карповна, мое любопытство удовлетворите?
— Крампус, — честно ответила я. — Гуляли мы с Гавром у берега, а на нас образина демоническая выпрыгнула.
Не жалея красок, я живописала событие, используя «бум», «трах», «шмяк» и даже изобразив звук выстрела «бабахом».
— Ай-ай-ай. — Лекарь покачал седой головой. — Шалит лиходей. Видно, в силу вошел. Годков двадцать о нем слуху не было.
— Неужто двадцать? Парни местные прекрасно о том демоне осведомлены.
— Так-то, Серафима Карповна, память народная, наследственная, можно сказать, песнями питается, сказками.
— Кажется, я вашу мысль поняла. Например, есть некая детская считалочка, в которой… — Я запнулась, не зная, как закончить. — А вы, Карл Генрихович, очевидцем тогда были, два десятка лет назад?
— Не совсем уж очевидцем. Ходили мы тогда по Белому морю да в Штреле в порту на ремонт встали. Ну а уж когда здесь безобразия случились, всех лекарей, кто служивый, на Руян прикомандировали. Из девяти женщин спасти только двух удалось.
— Три года по лету…
— Вы эту считалку имели в виду? Я ведь раньше думал, что она про странные здешние погоды, бывает, что за зиму ни разу снега не будет, либо лето выдастся столь холодным, что об отдыхающих позабыть приходится. А после, когда стал вопросом вплотную интересоваться, когда службу оставил да обосновался здесь… Времени много свободного появилось, я его на чтение да размышления употребил.
— Погодите. — В голосе лекаря послышалась мне жалость к его, лекаря, одиночеству, поэтому перебила я его энергично. — Я девушка простая, поэтому мне все по частям объяснять нужно. Демон Крампус раз в двадцать лет появляется на Руяне, чтоб уморить девятерых женщин?
— Нет-нет. Серафима Карповна, голубушка, логические построения — вовсе не дамского ума дело. Демоны не привязаны к какому-нибудь месту либо времени.
— Он появляется когда угодно и где угодно? — Обижаться было не время, дамский ум я, пожалуй, ему спущу.
— Предположительно.
— Девять женщин?
— Если верить источникам…
— Доктор, да или нет?
— Ну да, девять. Тогда, двадцать лет назад, из было девять. Их извлекли из меловой пещеры на западной оконечности острова. Некоторые из этих несчастных были уже мертвы, со следами обморожения и с легкими, полными воды…
— Те две, которым удалось выжить, — мне было очень страшно, — где они?
— Простите?
Я схватила лекаря за руку:
— Они здесь, на Руяне?
— Серафима Карповна, вы побелели. Вам нехорошо?
— Карл Генрихович, я хочу поговорить с одной из них. А лучше, с обеими. Вы можете устроить мне встречу?
— Это несложно. Но Иван Иванович будет возражать, он, насколько я могу предположить, желает самолично извести руянского демона.
— Если господа чародеи за двадцать лет не удосужились его уничтожить, то сейчас и подавно не будут. Господин Зорин в наших Палестинах по другой служебной надобности, отвлекаться на шалуна-Крампуса резона не имеет.
Лекарь поартачился еще минут с десять, но я видела: возражает для виду да чтоб лица перед кисейной барышней не терять. Болвана Ивановича забоялся! Три раз по три «ха-ха», и по лету, и по зиме, и как получится. Зорин нам мешаться не будет, по крайней мере, с завтрашнего дня, об этом я позабочусь. А пока…
Я вывела доктора лестницей черного хода, через столовую прислуги, каморку уборщика и чулан, в котором во время дождя сушилось белье.
— Зорину ни слова, — проникновенно попросила я на прощанье.
Означенный господин вдвойне моим делам противостоять мог, и как чародей, и как служитель закона. К счастью, в причины моей просьбы Карл Генрихович вникать не пытался, заверил, что тайну нашу сохранит. Люблю покладистых старичков, даже излишне при том шаловливых.
Итак. Время. Оно работало против меня, каждая минуточка, которую моя Маняша претерпевает страдания, отдается в моей душе болезненным ударом.
Бегом я вернулась в апартаменты. Гавр, предусмотрительно запертый, встретил меня недовольным ворчанием.
— Не до тебя! — На комоде в гардеробной дожидались меня писчие принадлежности и стопка разрозненных записок. — Хочешь гулять, отпущу. Не вернешься, твоя воля.
Я широким жестом указала на распахнутую дверь. Разбойник гулять не пожелал, принялся вылизываться.
— Вот и славно.
Кабинетик у меня был крошечный, приспособленный для дамских, даже девичьих нужд. Но именно туда, за письменный стол на гнутых львиных ножках, я переместилась из гардеробной.
Что мы имеем? Я пододвинула первый лист, вверху которого значилось: «Маняша и князь». Более там ничего не значилось. Я дописала про «не путь, но ключ» и размашисто вывела: «Какой князь?» Вопросительный знак изогнулся глумливой восьмеркой. Я посмотрела на него с отвращением. Что я могу сделать в этом направлении? Во-первых, стребовать у милейшей Натали приглашение на бал, обещанное его сиятельством. Ждать встречи с князем до бала я не собиралась, событие предстоит не сегодня и не завтра. Мне просто нужен повод для встречи. Изъявление благодарности за приглашение — хороший приличный повод. Второе…
Я поискала в бумажных обрывках.
Обитает его сиятельство на личной вилле с мудреным сарматским названием, которое записать на слух не получилось. Зато получилось набросать план. Прямоугольное строение, два крыла, два этажа. На верхнем — восемь апартаментов, на нижнем — служебные помещения, комнаты прислуги (три горничных, управляющий, садовник, повар с двумя помощниками, грум, лакеев нет, адъютант занимает двухкомнатный апартамент). Конюшня отдельно, сад с лабиринтом, через него спуск к пляжу, личному, отгороженному естественными скалами. Дно пологое, берег в мелкой гальке.
Худышка Марта, ранее служившая в отеле «Ласточка», водила знакомство с садовником, а тот, видимо желая ее впечатлить, приглашал девицу на виллу в отсутствие хозяев. Она-то меня об этом месте и просветила.
Есть еще летний домик в глубине сада, обычно никак не используемый. Но Марта сказала, что перед приездом его сиятельства было велено там прибраться, починить худую крышу и сменить отсыревшую мебельную обивку.
— Не слишком богато там обустроено. — Марта пожала на этих словах костлявыми плечиками. — В большом доме, там и гардины парчовые, и столовое серебро, и паркет наборный лаковый — клен да дуб, да ясень, а в летнем домике по-простому.
Толстушка Марта, желая внести лепту, кивнула. Во рту она в тот момент держала жемчужные шпильки, поэтому говорила невнятно:
— И белье постельное не шелк, а лен. Я сама туда комплекты носила, потому что…
Потому что… Дальше я припомнить не смогла. Видимо, в тот момент ее слова не показались мне важными.
Я посмотрела на карту, дорисовала подъездную дорожку через холм. Что там еще? Огород? Нет. Все необходимое к столу доставляют ежедневно из деревни, а чего здесь не найти — пароходиком. То есть в прошлые приезды князя так и было.
Я полюбовалась этой частью плана и отложила лист. Следующий я посвятила навьему капищу, зарисовала по памяти расположение тамошних барельефов и на том остановилась.
Напольные часы в углу кабинета сообщили мне, что прошел час с четвертью. Марты — девицы проворные, надеюсь, порадуют меня вскорости новостями.
Больше записывать было нечего, хотя… Крампус!
Я изобразила разлапистую кракозябру. Демон. У кракозябры появились рожки. Прячет дев в сундук. Да не всех. А только тех, кто… Сундук получился не в пример лучше демона. А почему сундук? Потому что мне так Болван Иванович сказал? А Карл Генрихович поведал, что у покойниц, которых из пещеры вытаскивали, полные легкие воды были. Он, что ли, душегубец, дев сначала в сундук, а сундук в море?
Я зевнула. Спать было никак нельзя. Поэтому, поднявшись из-за стола, отправилась в гостиную, к сервировочному столику, на котором дожидались меня Маняшины зелья. Обеденный гонг застал меня за попытками разжечь крошечную зельеварную горелку. Ничего сама сделать не могу! Белоручка! Неумеха!
— Обедать пойдем, — пнув ножку стола, сообщила я Гавру, — закажем кофею побольше да покрепче, ну и с кузиной перемолвимся, пользуясь случаем.
Кот показался мне раздраженным, что-то беспокоило полосатого разбойника. Он как-то странно подергивал лопатками, семеня передо мною по коридору, и оглядывался, вытягивая шею, будто пытаясь рассмотреть свою спину.
— А вот хворать не смей, — погрозила я пальцем, — нет у нас на это времени.
И только войдя в столовую и увидев за своим столом господина чародея с барышней Бобыниной по левую руку, вспомнила, что не собиралась сюда идти.