Глава 2 Где враг готовится праздновать победу

Уставшие продавщицы мороженого, сладкой ваты и других радостей живота, только окинули вас томным взглядом и дальше принялись заниматься своими личными делами.

Все, что нужно знать о торговле

Благословенный Аахым-Таро, Осененный силой жрец Второго круга Айлура Кровавого, младший из благословенных его детей, в чьих руках жила истинная сила, смахнул пот со лба и выдохнул. Тело под рукой было теплым, но кровь с него стекала на камни походного алтаря, унося с собой и жизненную силу. Душа раба ступила на тропу мертвецов, и осталось лишь ждать, когда попадет она в объятья сына Айлура.

Пусть возрадуется тот, получив этот дар.

Пусть ответит на молитвы своих жрецов.

Пусть явит себя миру. И пусть содрогнуться слабые, да убоятся сильные, узрев того, кто, рожденный из огня и ярости, изнывающий от жажды, рвется в мир, чтобы… на этом мысль закончилась, потому что на нос Аахыма опустилась жирная муха. И происшествие это заставило от мухи отмахнуться, да и вовсе скривиться.

Ну где благословенная сила и величие, а где мухи⁈

Впрочем, самой мухе не было дело до мыслей и надежд жреца, её интересовала подсыхающая лужа крови, что собралась вокруг алтаря. И тело, само собой. Тело было уродливым и видом своим, и запахом вызывало тошноту.

— Убирайте, — Аахым отступил, и пара храмовых рабов подхватили мертвеца, дернули, но едва-едва сумели приподнять. Этот оказался на диво сильным, а теперь, после смерти, ещё и тяжелым. Эх, Химеру бы… она бы не стала ни морщиться, ни трястись от ужаса.

Но боги химер не жаловали.

Айлур так особенно.

А сейчас Аахэм не имел шанса на ошибку.

И, приняв чашу с ледяной водой из рук младшего жреца, сделал глоток, покатал во рту, убирая солоноватый привкус, сплюнул в сторону. А потом подставил руки, и тонкая нить воды потекла по пальцам, избавляя от крови и грязи. Все, конечно, не смоет, скорее размажет, но хоть что-то.

Где-то рядом заунывно выводили слова призыва храмовые певцы. Глаза их уже налились кровью, да и из ушей вон пошла, и значит, тянут нити заклятья из последних сил.

Плохо.

Надо менять, пока не разорвали печать слов. Вот тех двоих, с краю, точно. Один покачивается, явно того и гляди сознание потеряет. Второй бледен, рот вон раскрывает, да только звук выходит хриплым, фальшивым.

Аахым поморщился.

Как же все медленно.

Жрец коснулся алтарного камня, прислушиваясь к пульсации силы.

Раз и два… мертвое сердце бьется чересчур уж быстро, а значит, надо обождать. Он поднял руку и приказал:

— Перерыв.

Снова поморщился.

Все-таки камней нужно было брать больше. И золота на опоясывающий контур. Причем дело даже не в количестве, но в чистоте его. Это, мешанное с медью в равных пропорциях, силу проводило хуже, вот она и просачивалась за пределы, скапливаясь вокруг камней, накаляя их, заставляя их биться ярче, быстрее.

И эти помехи нагревали контур изнутри.

А ведь едва-едва половина обряда прошла. Теперь вот с каждой новой жертвой пульсация ускоряется, что просто-напросто опасно. Проводимость потока вышла ниже, чем он рассчитывал. Узкие каналы едва-едва справляются, а камни вовсе того и гляди треснут.

И кто будет виноват?

— Скажи, пусть певчим принесут укрепляющее питье, — произнес Аахым не оборачиваясь. Младший стоял там, где и должно — за левым плечом в трех шагах, в позе, выражающей и почтительность, и внимание. — И надо заменить тех, кто совсем ослабел. Выведи пока. Пусть отдохнут…

Певцов тоже маловато, поэтому волей-неволей приходится беречь.

Младший кивнул и отступил.

Хороший юноша.

Старательный. А главное, с пониманием. В обморок не падает, истерик не устраивает, тих и незаметен… пожалуй, даже чересчур тих и незаметен. А еще услужлив и старателен, что, конечно, весьма удобно, но в то же время внушает определенные подозрения, поскольку Аахым прекрасно помнит, что сам таким был.

Служил.

Старался. Тенью следовал за наставником, не забывая восхищаться мудростью его. А заодно смотрел, запоминал и записывал кое-что… малые прегрешения. У всех есть свои малые прегрешения, но если выждать момент и представить их в правильном свете, то величина не будет иметь значения.

Так что нужно быть аккуратнее с мальчишкой.

— Господин, — шелестящий шепот раздался за спиной. — Валисий-ханай нижайше молит о разговоре.

Паренек поклонился ещё ниже.

И чашу подал с холодной водой, в которой плавали мятные листья.

И все именно так, как должно… точно кто-то стоит за мальчишкой, кто-то направляет и подсказывает.

Аахым изобразил улыбку.

— Так уж и молит?

Мальчишка изобразил легкое смущение.

— Нет. Скорее даже он изволит настаивать. Мне кажется, его обуревают сомнения. И не только его.

Ханы…

Самоуверенные, наглые и полагающие себя вершителями судеб. Но такие нужные, и потому отмахнуться от просьбы-требования нельзя. Пока во всяком случае.

— Веди, — воду Аахым выпил, коснулся камня, убеждаясь, что потоки силы не собираются гаснуть. Напротив, переполненные камни отдавали энергию медленно, слишком даже медленно.

А все почему?

Из жадности. Из непонимания.

Подвалы храмов полны золота. Оно лежит там, покрываясь пылью, в монетах. В украшениях, которыми обвешивают себя жрицы. Да и жрецы не отстают. Взять те же церемониальные облачения Верховного. Старик едва стоит под тяжестью его, но нет, не откажется. А погребальные маски? Кто и когда решил, что они должны быть непременно золотыми? И ладно бы это все, но… храмовые рабыни, которые порой одеты роскошней, чем жены некоторых ханов. Храмовые жеребцы и собаки… и все-то, кажется, что только могло считаться храмовым, непременно получало золотую броню. А вот когда золото понадобилось для дела, так оказалось, что его нет.

Как и камней.

И жертв… собрали весь мусор, который только возможно.

Старые. Слабые. Трусливые и калеки. И чудо, что есть хоть какой-то отклик… а ведь потом стребуют, как за молодых и здоровых.

Ладно, потом Аахым сам будет требовать.

Он посмотрел на побуревшие руки, на грязные одежды и подумал, что пахнет от него тоже соответствующе. Но, может, и к лучшему. Ханы — это не Верховный, который давно уже умыл руки и предпочитает смотреть на жертвоприношения со стороны. Ханы крови не убоятся.

Наоборот, пусть видят, как оно есть.

Ханы ждали в пещере, что расположилась ниже. Создана ли она была природой или же силой магов, Аахым не знал. Главное, что в этой пещере было достаточно места, чтобы поставить огромную костровую чашу, в которой пылало пламя, а вокруг расстелить ковры. На коврах хватило место и серебряной утвари с ломтями жареного мяса, горами из лепешек и сухого, приправленного перцем, сыра, и высоким кувшинам, и самим ханам. Они сидели, скрестивши ноги, передавая из рук в руки огромную чашу, украшенную человеческими черепами. При этом слышались и голоса, и смех.

Но при появлении Аахыма голоса смолкли. А чаша едва не выпала из рук Катыбей-хана.

— Звали? — раскланиваться и тратить время на пустую вежливость Аахым не собирался.

— Доброй ночи тебе, Аахым-Таро, — Валисий-хан поднялся и поклонился, впрочем, весьма вольно, скорее обозначив движение. — Подойди к огню, присядь, отдохни и выпей…

— Времени нет, — оборвал речь Аахым. — Молитва звучит и кровь льется во славу будущей битвы, а вы тут…

— Кровь льется, верно, — Валисий не отвел взгляд. Правый глаз его был черен, а вот левый — желт. И выглядело это жутко. Но после Аахым вспомнил, что глаз свой Валисий утратил в прошлой войне, где чудом выжил. И вместо утраченного вставил стеклянный. А почему жёлтый, так кто ж его, старого шакала, знает. — Однако и только-то, потому что больше ничего не происходит.

Прочие закивали. И в отличие от Валисия, отвернулись.

Не все, но многие.

Многие.

Люди слабы. И трусливы. Валисий должен был бы понимать, что одно дело — шепоток и возмущение за спиной Аахыма, и другое — сомнения, в лицо высказанные. Впрочем, сам Валисий не дрогнул.

— Нам обещано было, что вы сотворите заклятье, которое обратит на крепость гнев богов, — произнес он. — И никого-то не останется в живых…

— Это заклятье…

— Молчи, жрец, — Валисий позволил себе перебить, что было недопустимо. — Твое заклятье окрасило небеса пламенем, но и только. Мои лазутчики утверждают, что ни одна капля огня не достигла и стен, не то, что двора…

И ханы закивали, хотя больше никто из присутствующих не осмелился подать голос. Но и кивков хватило, чтобы Валисий ощутил поддержку и заговорил громче:

— А теперь что? Мы сидим. Ждем… чего, жрец? Скажи, где обещанное оружие небывалой силы? Что-то не вижу я его тут, как не вижу здесь боевых химер или големов. Впрочем, не вижу я и иных жрецов, готовых, как нам было обещано, обрушиться на проклятых…

Он замолчал, глядя исподлобья.

Вдохнул и продолжил.

— И теперь душу мою и печень терзают сомнения. Не выйдет ли снова так, что мы, рискнув откликнуться на призыв храма, останемся одни перед лицом врага?

— Ты этого боишься?

— Нет, — Валисий покачал головой. — Не этого, но того, что навлеку гнев Великого хана не только на себя, но и на весь свой род… и пусть по собственной глупости, но…

Он оскалился.

— Мой род, может, не так могуч и знатен, чтобы о нем слышали все, однако, если понадобится, сумеет рассчитаться за обиду.

И тихий шелест голосов присоединился к словам.

— Я понял тебя, могучий Валисий, чье имя означает «славный битвой», — Аахым отвечал спокойно и мягко.

Ханы.

Ханы полагают себя истинными хозяевами мира.

Конечно, как иначе-то.

Они владеют табунами и воинами, готовыми подняться по первому зову. В их руках сила славных предков и поющая сталь… в их сердцах ярость боя.

Так им представляется.

Нет, умные давно знают правду, но таковых, следует признать, немного. И они, скрывшись в тени, следят не столько за Валисием, сколько за Аахымом, ждут его ответа.

— Ты сказал обидные слова, но я понимаю, что ты воин. И потому ты привык говорить, как рубить клинком… — Аахым подошел ближе. Но Валисий не дрогнул, не отшатнулся и не поморщился, как те, что сидели дальше. — И понимаю слова твои. В них звучит твоя сила, твоя ярость… и твое беспокойство. Не о чем беспокоиться, ибо все идёт, как должно.

Жизнь при храме учит, что слова — это тоже оружие. И не требует оно ни драгоценных камней, ни узорчатой вязи булата, но разить способно не хуже клинка.

— Да, заклятье, сотворенное моими братьями, истаяло, не причинив крепости видимого вреда. Однако мы все знаем, сколь непроста эта твердыня.

Аахым обвел собравшихся взглядом. И с удовлетворением отметил, что мало кто сумел этот взгляд вынести.

— Будь иначе, не прозвали бы её «Темным утесом»…

— Много говоришь, жрец, — буркнул Валисий, но уже без прежнего гнева. — Как бы её там ни прозвали, но теперь нам пути назад нет. И мне нужно знать, что делать. Ты обещал…

— Я?

— Твои братья, те, которые послали тебя сюда, — Валисий криво усмехнулся, и стеклянный глаз его вспыхнул силой. Артефакт?

Нет, об этом бы предупредили. Да и откуда? Прошли времена, когда рода держали мастеров, способных сотворить чудо. Теперь большая часть артефактов изготавливается в храмовых мастерских.

Глаз же… просто свет упал.

— Твои братья обещали, что крепость ослабела, — Валисий склонил голову. — Что она падет, как спелый плод в подставленные руки…

— И ты поспешил эти руки протянуть, а теперь разочарован, что плод не падает? — Аахым не позволил насмешке проскользнуть в голос. Но ханы и так поняли. — Но подумай сам. Если бы заклятье уничтожило крепость, в чем была бы ваша заслуга?

Молчат.

И думают. И мысли их просты, понятны. Им не нужны доблесть и заслуга. В отличие от перевала. И открытого пути через горы, по которому пройдут их войска, чтобы ударить в мягкое подбрюшье проклятого королевства.

Ради этого ханы и пришли.

Ради грозного рева конницы, что покатится с гор, голосом и грохотом поселяя ужас в сердцах пучеглазых. Ради пламени, которым полыхнут дома их.

А ещё ради золота.

Пленников.

И грядущей власти, которую им обещали. Нет, не прямо, но достаточно ясно, чтобы до самых тупых дошло.

— Я как-нибудь переживу, — откликнулся Валисий. — Но, если плод не падет, а перевал останется закрыт, то… хан объявит нас отступниками. Нарушителями слова. И в лучшем случае пришлет нам шелковые удавки великой милостью…

И правом избавить хана от необходимости вершить суд, а род — от высочайшего гнева. Да, старый обычай. Хороший… случалось, что удавку получал и сам хан.

— Ты, жрец, укроешься в стенах храма, как это было всегда… и затаишься, будешь ждать других дураков.

— Увы, Валисий, мы не можем и дальше ждать, ибо ересь туманит разум простых людей…

— Жрец, — Валисий вздохнул. — Давай без этого вот… вы там с ересью после разберетесь. А сейчас скажи, чего нам ждать. Крепость держится.

— Пока держится, — Аахым позволил себе поморщиться. — Да, укреплена она оказалась куда надежней, чем нам обещали, однако… это последний щит. Возможно, остатки древней силы, что хранила её веками. Но любой колодец можно исчерпать. И сила, поднявшаяся для защиты, почти истаяла…

— Ты уверен?

— Нет, — Аахым покачал головой. Он предпочитал не произносить слишком уж очевидную ложь. — Однако я уверен в том, что ни один щит не устоит перед тем, кто почти созрел уже, чтобы выйти в мир.

Тихо.

Ханы молчат.

Знают.

Они ехали рядом с обозом. Их люди стерегли клетки с жертвами. И пение слышно даже сквозь камень. Точнее не звук, но сила, им пробужденная. Её чуют все.

— Что-то он не торопится, — Валисий прищурился, и снова показалось, что глаз его стеклянный живет, что невозможно.

Аахым сцепил руки на животе и произнес:

— Спешить должен раб, если не желает он вызвать гнев господина, а возлюбленный сын Айлура явит себя во всей красе тогда, когда…

— Когда? — перебил Валисий. И ханы загудели. — Нет, жрец, в этих пещерах тихо и прохладно, но мы не крысы, чтобы прятаться в них вечно. Да и… гонцы от крепости уже полетели вниз, и вскоре в городе ударят колокола, подымая тревогу. А там, не пройдет и дня, как подтянутся войска. И тогда наша затея станет не то, чтобы вовсе невыполнима, скорее уж крови прольется куда больше, чем мы рассчитывали. А выгоды получим куда меньше… и это тоже меня огорчает.

— До того, как солнце взойдет над крепостью, — Аахым скрестил руки на груди. — Большая часть жертв уже принесена. Их кровь пролилась на камни, их сердца насытили Айлура, их души станут пищей сына его и…

Что-то там, за краем скалы заворчало.

И рокот этот пробрал и камень, и людей. Серебряная чаша выпала из рук, покатилась, расплескивая красное вино, словно кровь. И смуглые пальцы Ирташ-хана потянулись к амулету Танери, будто могла она защитить.

— Так что готовься, хан, — Аахым порадовался тому, что голос его звучит ровно и спокойно. — Пей вино. Беседуй с теми, кто показал себя верными детьми Великого Кровавого. С теми, кто прибыл по зову его, дабы напомнить пучезглазым, как поет сталь…

И снова рык.

На сей раз он показался близким. И потому пробрал до костей.

Вот так-то. Пусть слушают. Пусть понимают, кто здесь хозяин.

— Успокой людей своих, Валисий-хан, — Аахым коснулся пальцами рисунков на щеках. — Любой младенец, приходя в мир, возвещает о том криком… и сын Айлура — не исключение. Голос его слышим не только мы. И с ним страх вползает в жилы проклятых. Недолго осталось им праздновать победу…

— Может, стоит поднять людей?

— Нет, — Аахым покачал головой. — Мне отрадно видеть рвение твое, однако пока ещё не пришла пора. Сын Айлура свиреп и яростен. И ярость его слепа. Не различит он ни своих, ни чужих…

— И уничтожит всех, кто встанет на пути?

— Верно.

— Что ж, — Валисий позволил себе прямой взгляд. И живой глаз смотрел спокойно, а вот в стеклянном будто искра вспыхнула. — Тогда, жрец, я надеюсь, что ты правильно направишь его стопы, ибо…

Он криво усмехнулся.

— Я готов умереть во славу Айлура… но стать жертвой демона только потому, что ты ошибся, не хочу.

Он взмахнул рукой, будто отпуская. Будто Аахым был не жрецом, но ничтожным храмовым служкой.

— Иди… мы будем ждать твоего слова… и надеюсь, ты сможешь не только призвать демона, но и отправить его восвояси, потому как иначе во всем этом не будет смысла… там, где пройдет демон, людям искать нечего.

Вот ведь…

Аахым подумал, что когда-нибудь наступит момент, когда сам Валисий окажется на алтаре Айлура. И это будет хороший дар… свирепый боец, сильная душа.

Айлур любит таких.