Глава 31 Где речь идёт о клятвах и коварстве
У неё были чёрные, как земля, брови, похожие на белые чайки.
О некоторых неоднозначных проблемах со внешностью.
Отблески костра, отражаясь от листов бронзы, рассыпались по шатру. Они ложились на мягкие ковры и меха, скользили по глади клинков, по меди сундуков, по золоту и каменьям. И отражаясь, казалось, множили богатства.
Валисий замер. И Эвилий, которого тоже позвали, остановился. Впрочем, он разглядывал шатер с интересом. Или не шатер, но людей, что собрались в нём.
А людей не так и много.
Вот восседает на белоснежной кошме сам Табирий, держит в руках серебряную миску.
За спиной его молчаливыми тенями возвышаются химеры, и бронзовая шкура их сливается с бронзой доспеха. И кажется, что узорчатые завитки выведены прямо на коже. Красиво, конечно, но доспех-то не для красоты.
А рядом, скрываясь в тени хана, устроился жрец.
И больше никого.
Даже слуг нет.
Неловко. И что дальше? Приглашение принёс храмовый мальчишка. Даже не приглашение — приказ, будто Валисий уже поклялся в верности, отдав свой меч и право распоряжаться им. И мальчишка, почуяв недовольство, втянул голову в плечи и поспешил добавить:
— Господин очень просил прибыть.
Зачем?
И в час неурочный.
Ночь на излете, и воздух посерел, набрался сырости и с нею особого предрассветного холода, от которого не спасали ни одежды, ни одеяло из волчьих шкур. Холод этот пробрался не только в шатер Валисия. Он проник в самые кости, напоминая, что не так уж Валисий и молод. Он разбередил старые раны, заставив ощутить, насколько хрупко, уязвимо человеческое тело.
А ещё мысли эти…
Они мешали уснуть куда сильнее, чем холод, потому как были суетливыми, бестолковыми и все до одной — тоскливыми. Тянуло выбраться из шатра и завыть на тающую луну. Или хотя бы пожаловаться кому, да… кому?
Валисий и лежал, слушал тишину, а когда её прервали голоса снаружи, то и выглянул. И мальчишку выслушал. И рукой махнул, ответив:
— Приду. Только собраться вот…
Хотя бы обтереться, потому что пахло от него потом и пылью, да и в целом спешить было некуда. Валисий и не спешил. Он ничуть не удивился, когда в шатер заглянул Эвилий.
— Тоже позвали? — спросил Валисий, вытирая лицо жесткой тканью. — Зачем?
— Не знаю. Но… — Эвилий тряхнул головой, и тонкие косицы, перехваченные на макушке кожаным шнурком, зазвенели. — Разговор будет приватным… если разговор.
— Думаешь… — рука потянулась к клинку.
Валисий выглянул из шатра.
Тишина.
Нет, не мертвая… туман размывает, что очертания людей и лошадей, что звуки. Ржание. Вздохи. Храп. Чья-то песня, заунывная, тоскливая, как раз в настроение. Лагерь не спит, но дремлет.
— Иногда угадать бывает сложно. Если… получится, что приглашают нас не на разговор?
Вопрос не был озвучен, но Валисий понял.
Кивнул.
— Спину прикрою.
— Как и я твою, — Эвилий склонил голову. — Клянусь кровью и силой.
Валисий повторил слова, и сила откликнулась. Странно, но стало легче. Эвилий не друг. Станет ли? Как знать? Но захотелось, чтобы стал.
— Людей предупреди, — произнёс Эвилий. — Мои рядом встали. Если вдруг что, пусть уходят.
Валисий кивнул.
Тоже разумно.
Шатер Табирия в тумане казался горой. Верхушка его растворялась в этой молочной белизне, что бунчуки, что стяги. Белые разводы растекались по ткани, и виделся в этом недобрый знак.
Белый — цвет траура.
Валисий тряхнул головой. Не хватало.
Этак он скоро как жрец начнёт толковать волю богов по взмаху птичьего крыла. Воину такое не к лицу. Он выдохнул и, откинув тяжелый, расшитый лошадьми и огненными чибисами — ханская птица — полог, шагнул внутрь.
Шагнул и замер, не зная, что делать дальше.
Кланяться Валисий не собирался, но Табирий махнул рукой, приглашая подойти ближе. И навстречу поднялся, отставил чашу и руки протянул:
— Я знал, что вы откликнетесь на мой зов! Я говорил, что нет в ваших сердцах ни тьмы, ни злого умысла! Что помыслы ваши чисты, как вы сами!
— Спасибо, друг Табирий, — Эвилий выступил вперед и сам обнял Табирия, избавив от необходимости притворяться. Сейчас, перед рассветом, притворяться было особенно тяжко. — Откуда взяться умыслу, когда мы здесь все вместе одним делом связаны? Мы подобны бусинам драгоценного ожерелья…
От Табирия пахло вином, но пьян он не был. И взгляд внимательный.
— И ты есть та нить, которая связывает бусины воедино…
— И если разорвать, — голос жреца был тих, — то ожерелье рассыплется.
— Именно! — воскликнул Эвилий. — И это будет бедой огромной! Ведь сами по себе мы что? Ничто… мятежники, нарушившие слово Великого Хана, пусть и дано оно было чужакам, но хан не простит обиды.
— Рад, что ты, друг мой, понимаешь, — Табирий отступил и махнул. — Садитесь…
— А где прочие? — Валисий осторожно опустился на ковер, отодвинув маленькую подушечку. И вышло так, что сел он аккурат напротив жреца.
— Отдыхают… нет, они славные воины, — Табирий двигался неспешно и на кошму не сел — прилег. И тело его грузное вытянулось, но не стоит обманываться. Медведь — тоже зверь большой, но двигается столь легко, что не всякий волк успеет уйти от удара. — Однако…
— Сила истинного воина не только в руках, что держат клинок, но и в разуме, — голос жреца был тих. — И в умении видеть сокрытое.
Он сидел, скрестив ноги, одетый в длинное платье. Худые пальцы сжимали четки, и жрец перебирал бусины неспешно, будто пересчитывал.
— Вот… людей много, а посоветоваться не с кем. Тах-Акой верно говорит, — Табирий тяжко вздохнул. — Неспокойно мне…
— Что-то случилось?
— Не знаю, не знаю… может, да… а может, и нет. И хотелось бы верить, что нет, что ничего-то страшного не произошло, но вот…
Глаза у жреца нечеловеческие. Зеленые, яркие и зрачок узкий. И смотрит опять же, не мигая.
— Не понимаю тебя, — Валисий потянулся и отломил кусок лепешки, опустил её в мед и, подхватив второй рукой сладкие капли, отправил в рот. Человек, который не ест за чужим столом, всегда подозрителен. И жрец прикрыл глаза. — Хотел бы помочь тебе, но скажи, чем и как. Я… прости, Табирий, ты же знаешь, что я — человек простой. От всего этого… со словами там… далёкий.
— Знаю, — согласился Табирий. — Потому и говорю с тобой…
— Среди нас шпион того, кого люди зовут Великим ханом, — произнёс жрец.
Эвилий тоже лепешку взял, но сложил аккуратно, завернув внутрь кусок жареного мяса.
— Богомерзкий выродок, притворяющийся честным человеком, — Табирий приложил руку к сердцу. — Он змеем пролез, чтобы вынюхивать и подслушивать, чтобы красть слова и нести их тому, кто…
Он запнулся и бросил быстрый взгляд на жреца.
— К тому, кто не достоин быть Великим ханом, ибо позабыл, отринул заветы предков! — теперь жрец говорил громче. И голос его был неприятен. Но Валисий подвинул к себе кубок, один из многих, что стояли на ковре, наполнил его кобыльим молоком, благо, туда вряд ли что подмешать можно.
Молоко не любит добавок.
— Вино всё ещё не пьешь? — поинтересовался Табирий.
— Нет, — Валисий покачал головой. — Вино дурманит разум. И какой тогда я дам совет?
— Он прав, друг Табирий, — поддержал Эвилий, облизывая пальцы, по которым стекал жир. — Вино хорошо для веселья. А разговор у нас невесёлый. И я, уж прости, коль слова мои покажутся тебе горькими, да будут они единственной горечью в твоей жизни…
Ноздри жреца раздувались.
Узкое лицо.
Длинный нос. А губы вот пухлые, женские. Брови сбрил, а щеки и лоб украсил рисунками. В ухе же блестит синим камнем серьга. И вторая — в носу.
— И не скажу, что приятно мне говорить подобное, однако ты пришёл, когда нужна была помощь. И это заслуживает уважения, — Эвилий поклонился, прижав руки к сердцу. — А потому говорить я буду с тобой, как с человеком, которого уважаю. Честно и правдиво.
Умеет же, однако, слова плести.
— Мы здесь смертники, — продолжил Эвилий, глядя прямо. — Если отступим. Хану давно не по нраву свобода иных детей Танари…
— Айлура, — тихо поправил его жрец. А когда Валисий повернулся к нему, произнёс: — Отец растит сыновей, а женщина — дочерей. И воины, пусть чтят Танари, как мать, но слушать должны отца…
Должны ли?
Валисий почти всю свою жизнь слушал отца. И тот был в праве своем. Но… к чему он пришёл теперь? К бессоннице? Больным костям, в которых живёт память о полученных ранах? Воспоминаниям, где война да кровь, да боль и лишь капля света, да и та взятая вопреки, в тот раз, когда взбунтовался он…
— Это… ново, — Эвилий повернулся к жрецу. — И мне нужно будет обдумать твои слова.
— Думай, — позволили ему. — Значит, ты полагаешь, что хан покарает?
— Тех, кто вздумал нарушить мир, установленный двадцать лет тому? Да, безусловно… если бы мы вернулись сразу и пали ниц, и молили о пощаде, как молят рабы, то наказание не было бы строгим. Однако мы не отступили, явив упрямство. Мы остались здесь, зная, что творим. А значит, и милости ждать не след. Разве только…
Эвилий замолчал.
— Говори уже, — махнул рукой Табирий.
— Разве что мы сумеем одолеть треклятую крепость, открыть врата на запад и бросить перед ханом не головы тех, кто подстрекал к мятежу, но зеленые жирные земли Ютландии, богатые что зерном, что людьми, что…
Он снова потянулся к лепёшке.
— Чем только не богатые. Тогда не останется ему иного, кроме как провозгласить нас победителями, наградить и усадить рядом с собой, как усадил нас ты. И двинуть свои войска к границе, дабы прошли они дальше, клинком стальным вонзившись в мягкое подбрюшье Ютландии. И ты это понимаешь, достопочтенный Табирий, ибо боги наделили тебя не только телесной крепостью, богатством, но и разумом… и потому тем ценней то, что ты пришёл именно тогда, когда смятение и страх обуяли многих. Ты не позволил им отступить, но собой, силой своей, вдохновил к продолжению…
— Мятежа? — тихо закончил за Эвилием жрец. — Так?
— Пусть так, — тот тряхнул головой. — Это ведь и вправду мятеж… придя сюда, мы бросили вызов власти и воле Великого хана…
— Тому, кто не имеет права носить сей титул, ибо давно уже прогневил богов. И только богомерзкие обряды, совершаемые его проклятой супругой, позволяют ему удерживаться наверху.
Вот тут Валисий ничего не понял.
Жрец поднялся. Он вставал медленно, текуче. Люди не двигаются так.
— Вы оба сильны и разумны. Остальные — это песок в руках, который можно поднять силой ветра и швырнуть в лицо. Но одно дело поднимать песчаную бурю и другое — пыль придорожную…
Слова.
Много слов. Мало смысла. Нет, общий понятен, но не ясно, для чего они здесь. Впрочем, Валисий не торопил. Если уж начал говорить тот, кто и вправду имеет власть, то стоит послушать. Табирий вот подобрал с блюда горсть вываренных в меду орешков. А ведь он жреца слушает вполуха, сам же глядит на Эвилия.
Презадумчиво весьма… догадался? Или кто-то что-то увидел? Печать? Силу? Или не увидел, но услышал? Людей у Эвилия много. И пусть он верит им, но…
Люди говорят.
Много.
И порой совсем не думают о том, что скрывается за словами. А если рядом окажется тот, кто умеет слушать? И что делать Валисию?..
Нет, он знает, что делать. Он слово дал и не отступит. И при мысли об этом дышать становится легче.
— И проклятый отступник чует скорый конец свой. И вместо того, чтобы уступить место и власть достойному, — жрец указал на Табирия, — он пытается удержать её в руках. Он отослал химер, зная, что Храм не потерпит попрания устоев… он отринул многих достойных сынов, чтобы дать место другим, ничтожным, опираясь на их верность. Ибо нет ничего вернее собаки, которую ты выращиваешь сам… видишь, Эвилий, не один ты умеешь говорить правду.
Щека дёрнулась. Но Эвилий ответил с улыбкой.
— Всё так. Но разве кто иной не поступил бы так же?
— Верно. Власть любит сильную руку. Потому многие согласны с тобой… — жрец встал за спиной. И Валисий напрягся. — Но чем дальше, тем хуже… он призвал шпионов, он разослал их повсюду…
— И ты думаешь, что кто-то из тех, кто делил с тобой хлеб и вино, из их числа? — поинтересовался Эвилий, отставив кубок. — И позвал нас… зачем?
— Чтобы вы заглянули.
— Куда?
— В око Айлура, — жрец отступил. Но взгляд его Валисий чувствовал затылком. — Ибо тот, кто врёт людям, не посмеет соврать отцу своему…
Да как сказать.
Врать, конечно, Валисий не любил. Но порой случалось.
— И мы первые? Или последние? — Эвилий вытер ладонь о штаны.
— Вы те, кто ещё не принёс клятву, — произнёс Табирий устало. — Уж прости, друг Валисий… за тебя поручился твой отец, а я знаю, что нет человека надёжней. И твоему слову верю. И желанию, но… ты сам понимаешь. Мы и вправду здесь как бусины на нити ожерелья. И достаточно одной… опасной, чтобы нить разорвалась. Я не могу рисковать. Ни собой, ни теми, кто доверился мне.
Он развёл руками.
— Понимаю, — Валисий посмотрел на жреца, который встал рядом с ханом.
И химеры придвинулись ближе.
— Не понимаю лишь, чего ты хочешь? Клятвы?
Эвилий не спешил вставать. Спокоен. Хорошо… он быстр и свиреп. И с химерой сладит, как и Валисий со второй. Но и Табирия не стоит сбрасывать со счетов. Он тоже воин.
А вот жрец?
Будет ли сражаться? И как? Только ли сталью?
— Хочу… хочу, чтобы ты, друг мой, заглянул в око Айлура, как дитя смотрит в глаза своего отца, — жрец сцепил пальцы и качнулся.
Вправо.
Влево.
И длинные его одежды качнулись с ним.
— Чтобы выпил кровь его, позволив силе проникнуть в тело…
— Нет, — Валисий не дослушал и покачал головой. — Прости, Табирий. Я уважаю тебя. Но я не буду принимать кровь от него. Извини, но… тот, кто хочет встать на путь жреца, должен пройти посвящение кровью бога. Это правильно, ведь тот, кто встает на путь воина, проходит посвящение клинком и боем. Но я именно воин. Не жрец. И я не собираюсь… — он махнул рукой, потому что слова иссякли.
— Твой отец выразил свою волю.
— И я исполняю её. Он велел взять людей и привести их. Я взял и привёл. Он велел сражаться. И я готов сражаться. Уже сражался. И дальше буду. Во славу ли Айлура, тебя ли… не важно. Но кровь… я не хочу стать одним из безумцев, которых садят на цепь этой крови.
— Айлур дарует с ней силу! — воскликнул Табирий.
— Мне хватит и собственной, — усмехнулся Валисий и поднялся, двигаясь очень медленно. — Прости, если мой отказ тебя обидел…
— А ты, Эвилий Отверженный? Изгнанный из родного дома?
— Пожалуй, и я откажусь. Я… скажу честно. Мне глубоко плевать, кто там занимает трон. Он всё одно не для моей тощей задницы. Я лишь искал своё место. И думал, что нашёл его, что… когда-нибудь, как мой предок, силой и храбростью сумею получить свою землю или… ай, не важно.
Он махнул рукой и встал на ноги.
— Но я рискнул. Я пришёл! Я привёл людей! Я встал на пути мертвецов, когда тот, кого вы послали, — Эвилий ткнул пальцем в жреца, но тот не шелохнулся. — Ошибся! Он обещал победу. А что в итоге? Мертвецы и позорная смерть?
— Он заплатил за свою ошибку.
— Он — да. А мне, похоже, только предстоит. И нет, я не стану пить кровь Айлура, уважаемый. И смотреть в его глаз тоже. Если… если вам нужно оружие и сила, то я готов. Если же вы ищете рабов, то… — Эвилий отступил, разведя руками. — Это без меня. А что до ваших сказок о соглядатаях, то… коль ты, Табирий, считаешь меня таковым, скажи в лицо. И я отвечу.
Он положил руку на рукоять клинка.
— Сталью и кровью, как оно водится за оскорбление… перед лицом всех богов и честных людей! Пусть соберут они круг, как это водится издревле. Пусть смотрят и видят!
— И я, — Валисий отступил. — Сладкий мёд у тебя на столе, Табирий-хан. Да только на губах от него остаётся горечь…
— Что ж, и мне горько, что так всё вышло, — Табирий вздохнул и развёл руками. — Я желал поделиться радостью и силой, но… чего уж тут… может, сказал неверно, не сумел объяснить, не нашёл правильных слов. Я не верю, что ты, Валисий, или ты, Эвилий, и вправду соглядатаи… да и нужны ли они тут? Мы и без того приговорены, как ты сказал. Отступник не пощадит никого, особенно тех, кто знает его тёмную тайну. Тайну, которая обрушит его власть, всем явив мерзостную суть его. Но пусть… Мы все равны… мы все дети Айлура…
— И Танари.
— Которую мы почитаем, как сын почитает ласковую мать, — согласился Табирий, проводя по лицу ладонями. — Однако же не дело женщины — кровь… нет, друг мой.
Это уже было сказано жрецу.
— Не стоит принуждать. Не будет в принуждении ничего хорошего. Придёт время, и они поймут, от чего отказались. И сами придут к тебе.
Табирий сложил руки на животе.
— И ко мне… и случится это тогда, когда они увидят истинную силу Айлура Кровавого, чей путь — война.
Воевать не хотелось.
Совершенно.
Из-за тумана, наверное. Или сырости. Или возраст виноват? В его годах уже не воюют, но лежат в теплом шатре, в окружении жен и детей, и может, если боги будут милосердны, внуков.
К Валисию боги милосердны не были.
— А пока… пускай. Прошу простить меня за слова, что причинили обиду. Но ты прав, Эвилий. Я уважаю вас. И говорю с вами, как с людьми, которые заслуживают правды… не держи зла.
— Не буду, — но руку с клинка Эвилий не убрал.
— А раз так… кровь Айлура вы не примете, — жрец опустил руки, и химеры сделали шаг назад, снова притворяясь статуями. — И заглянуть в его глаза не желаете… но, надеюсь, не откажетесь почтить своим присутствием службу в честь отца нашего?
Валисий бы отказался.
— Сочтем за честь, — сказал Эвилий. — Ярость его поит клинки воинов. И честью будет поделиться с ним своей…
— О нет, в этом нет нужды, — полные губы жреца растянулись. — Жертва уже определена…
— И что может быть лучше крови воина? — Эвилий чуть нахмурился.
— Конь, — сказал Табирий. — Тот чудесный конь, которого вы добыли. Я не помню другого, который был бы столь хорош. И, признаться, думал оставить его себе. Но Тах-Акой верно сказал, чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Что-то действительно ценное… а у меня нет ничего, что было бы дороже.
Твою же ж…
— Конь… да, конь хорош. И когда? — поинтересовался Эвилий. И голос его звучал ровно. — Не хотелось бы пропустить.
— В полдень, — жрец коснулся пальцами щёк. — Когда солнце встанет над горами, прольется кровь черного зверя. И Айлур, приняв подношение, ниспошлет великую силу. И ярость его будет такова, что горы содрогнутся. А стены крепости рухнут, объятые кровавым пламенем…
Всё-таки они безумны.
А коня жаль.