Глава 23

Страх сделал меня тяжелой. Я не могла двигаться, словно разучилась бегать. Моя единственная попытка была с треском провалена.

И вот я уже лежу на мокром, зассанном асфальте, пока мою одежду с оглушительным треском рвут трое подонков. И понимаю. Осознаю. То нежное соитие, принесшее мне каплю боли, грешно называть изнасилованием.

Это было прекрасно, это было чувственно. Герман сделал все, чтобы я испытала весь спектр удовольствия.

А то, что должно вот-вот произойти. Грязное. Отвратительное. Мерзкое. Вот оно — настоящее изнасилование.

И сколько бы я не кричала, сколько бы не дергала ногами и извивалась змеей. Ничего меня не спасет.

Ничего.

Никто.

Никому нет дела до очередного насилия в подворотне.

Как было глупо рассчитывать, что это не случится именно со мной. Ведь неприятности буквально преследуют меня. С самого детства. И сейчас эпогей, после которого действительно можно окунуться в Неву и не пытаться вынырнуть.

Ничего меня уже не спасет, потому что этот урод уже обнажил свой мерзкий отросток и готов…

Выстрел. Эхом отразившийся от стен, проникший мне в сердце.

Он прозвучал очень вовремя. Он помог мне избежать самого страшного.

Парень передо мной закатывает глаза и валится в сторону.

Остальные уроды отпускают мои руки, на которых оставили уже яркие следы. Совсем скоро они превратятся в синяки.

Я задыхаюсь от облегчения и счастья, когда вижу, высвеченного одним слабым фонарем Германа с пистолетом в руке. Напряженного, прекрасного в своем возмездии.

Шестерки лысого разбегаются в стороны. Они уверены, что пристрелят и их, но Герман даже не смотрит туда.

Только на меня. Огромными, испуганными глазами. На голую, грязную, практически оскверненную.

И мне становится перед ним ужасно стыдно. Вся радость мгновенно замещается чувством вины. Ведь это я виновата.

А теперь Герман убийца.

Он, что удивительно подходит не ко мне, а насильнику, щупает пульс и смотрит на меня. Без злости или раздражения. Обеспокоенно и немного безумно.

— Ты убил его? — спрашиваю тихо, чтобы прервать контакт глаза, хоть на мгновение перестать мысленно грызть локти от собственной глупости.

— Нет, конечно, — достает он телефон. — Ранил, чтобы он выключился.

Он вызвал скорую, потом позвонил в полицию и сказал, что стрелялись какие-то бомжи.

И только после этого, снова обратил внимание на меня. Все еще голую и испуганную. Он снял джемпер, набросил мне на грудь и поднял на руки.

И тяжелее всего было сносить его молчание. Тяжелее всего было ощущать желание заплакать у него на груди и извиняться.

— Герман.

— Просто молчи. Ничего сейчас не говори, — цедит он сквозь зубы.

Дома буквально скидывает меня в прихожей. Поворачивается к стене и разбивает об нее кулак.

Мой Герман. Злой. Жуткий. Невероятно опасный.

— Герман, прости, — тяну я руку, касаюсь его спины и веду линию вниз, невольно отмечая, как его начинает колбасить. Трясти. Колотить.

Он резко разворачивается, хватает мою руку, угрожающе смотрит в глаза и чуть отталкивает.

— Живо в душ!

И я даже не осмеливаюсь, что-то сказать в ответ. Просто киваю, сдергиваю, так и не снятые кроссовки и убегаю.

Включаю самую горячую воду, долго и обильно тру мочалкой свое тело, почти не думая. Мне и не хочется. Главное все хорошо, главное Герман успел, главное ничего не случилось.

Главное он не выгнал меня, как прокаженную, а всего лишь отправил мыться.

Намыливаюсь второй раз, делаю воду чуть прохладнее и замираю, когда скрип двери оповещает меня о появлении Германа.

Он без слов и взглядом скидывает одежду, заходит под воду. Бегло осматривает мое тело и только потом забирает мочалку и начинает мылить себя.

Все еще злой. Все еще раздраженный. И мне хочется дать понять насколько я ему благодарна. Насколько чувствую себя виноватой.

Смело касаюсь его твердой, татуированный груди, заглядываю в глаза и хочу опуститься на колени.

Но он останавливает меня. Качает головой, вызывая острое чувство обиды и разочарования в самой себе.

Теперь я ему не нужна. Теперь он ко мне не притронется.

Из душа он вышел первый, я, проплакав пару минут, следом.

В гостиной никого не было. Из окна лился прозрачный свел луны, а из спальни ночника. Он уже лежит в кровати, а мне очевидно лучше занять диван.

Что и делаю, садясь на самый краешек. И тут же подрываюсь, когда слышу:

— Хренью не занимайся и иди сюда.

И снова и мысли не возникает ослушаться.

Только вот в спальне, еле заставляю себя подойти к небольшой кровати. На которой сам Герман лежал, отвернувшись к стенке, а его позвоночник четко выделялся из-за свернутого калачиком положения.

Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, наверное целую минуту, пока не вздрогнула от усталого голоса:

— София, ляг ты уже.

София? Боже. Он назвал меня полным именем только однажды, когда я случайно залила кофе его ноутбук.

Я подчиняюсь и в этот раз, чувствую, как подо мной провисает кровать и тоже разворачиваюсь лицом к стене. А значит смотрю на спину. И снова касаюсь ее пальчиком, веду по позвонкам, чувствуя, как будто кто-то заиграл на моих нервных окончаниях.

Снова открывая во мне грани чувственности.

Все познается в сравнении. И только теперь я очень хорошо это понимаю. Герман любит меня. Любил уже тогда в ночь свадьбы. И он никогда сознательно меня не обидит. Глупо было думать иначе.

Происшествие — это последствия моих глупых страхов. О чем и говорю Герману, когда он все-таки разворачивается ко мне лицом и приказывает:

— Рассказывай.

Но даже после объяснения он так ко мне и не притронулся. Просто лег на спину, закинул руку за голову и закрыл глаза.

А я не могла последовать его примеру. Просто смотрела как мерно вздымается его грудь, как поддергиваются ресницы.

И я рассказала все, мне определенно стало легче, но внутри словно сидел комок из нервов. Опухоль, не дающая мне расслабиться, медленно меня убивающая.

И единственный способ с ней справиться это лучевое излучение, которое я могу получить только от секса с Германом.

Но он кажется спит?

Или не спит?

Медленно поднимаюсь на локте, еще медленнее забираюсь сверху его крупного тела и чувствую, что член мягкий.

Значит и правда спит.

Но вот так лежать на нем гораздо удобнее. Поэтому расслабляюсь, кладу голову на грудь и уже хочу прикрыть глаза, как вдруг.

Внизу меня что-то растет и набухает, а руки Германа тяжелым ударом ложаться мне на задницу.

— Уверена? — доносится до меня сверху, и я, содрогаясь от стремительно настигшего меня желания шепчу:

— Мне это очень нужно, Герман. Пожалуйста.

— Верю. Но делать ты будешь все сама. Потому что я еще зол и могу затрахать тебя до смерти.