Глава 25

А Герман смолчал. Но мне и не нужны были его слова. Поступки говорили больше. Много, много больше. Его глаза полыхали пламенем безумия, его губы были сжаты, его руки держали меня крепко. И я знала, знала, что именно этим выражается его ко мне любовь. Именно здесь скрыто таинство страсти, когда два человека наполнены до краев эмоциями, способными убить.

И я, умирая, наслаждаюсь каждым толчком, каждым движением внутри, резким трением, членом растягивающим мое нутро, продавливая силой себе путь в рай. И он долбится в дверь рая, где ждет его острейшее наслаждение, где тело наполнится негой, сгорит в патоке сумасшествия, познает весь спектр удовольствия.

А пока я задыхалась в собственных эмоциях, Герман всё продолжал двигаться внутри. Медленно, словно давая к себе привыкнуть, тяжело дыша мне в шею, и из последних сил напрягая руки. Но они подкосились, и он просто навалился сверху, продолжая движения бёдрами, то подводящие меня к самому краю, то уносящие высоко в небеса чувственности.

Когда Герман заскользил быстрее, толчками срывая с губ хриплые крики, я поняла, что падение неизбежно.

И я падала и падала, чувствуя, как влажное влагалище тесными объятиями сжимает увитый венами член. Как тот каменеет внутри меня. Как твердеют мышцы на спине Германа под моими руками, а кожа покрывается испариной.

Толчок. Еще толчок. И так прекрасно ощущение приближающейся эйфории, которое внезапно, совершенно неожиданно меня накрывает, как раз в тот момент, когда внутри лона разверзся вулкан, опаляя все горячей лавой.

Мы выли в унисон. Мы сжимали друг другу в объятиях, мы смотрели друг другу в глаза. И мне вдруг стало так страшно, что кто-то может это отнять.

Мне стало так тошно, что я больше не смогу ощутить в своих руках любимого. Обнять его. Поцеловать. И в страхе за зыбкое будущее я сама его поцеловала. Вкладывала в поцелуй всю свою любовь, всю свою благодарность за спасение, за то, что он вот такой у меня есть. Пусть не идеальный, но самый родной.

Какой же я была дурочкой, что не поняла этого раньше.

И позже, гораздо позже, когда Герман ел мою сожженную яичницу, а я ласкала пальчиками ног его голень, думала, что не может быть на свете счастья больше.

— Вкусно? — игриво спросила я.

— Сейчас я меньше всего думаю о вкусе омлета, — улыбнулся он и отодвинул пустую тарелку, потом быстро выпил сок. А затем встал, скинув с себя салфетку.

— Но ты говорил, что голодный?

— Я говорил немного о другом, но поесть не отказался. Потому что мне нужны силы, чтобы наказать тебя

— Наказать, — удивленно вскинула я брови, пока он приблизился ко мне и вклинился между ног, смотря сверху, как настоящий пещерный человек. Вот, вот и схватит за волосы. — Но в чем же я провинилась, мой Герман.

С этими словами я развязала его халат и облизала губы, обнажая перед собой его твердое желание. Я, даже, не думая, обхватила его пальчиками и начала растирать влагу на головке. Он снова был чистым, пах гелем для душа, с которым я его тщательно мыла. И поддергивался, словно от нетерпения попасть мне в рот. Но у Германа было на уме кое-что другое.

— Ты же так и не оборвала отношения с тем придурком? — скалится он, словно знал, что я сама напрошусь на наказание. И внизу живота уже начиналась настоящая буря, плеснувшая влагу между ног, когда я начала фантазировать, как он меня будет наказывать. Но меньше всего я ожидала, что он скажет.

— Развернись, я хочу твою попку.

Я испугалась. К такому сексу я не готова, но и ослушаться не могу. Жду, пока он даст мне встать, облизнув пересохшие губы и разворачиваюсь спиной.

— Колено на стул, — хорошо хоть мягкий. — И прогнись.

— Это будет больно?

— Это твое наказание, разве ты не хотела его? — шипит Герман, отдернув мой халат и шлепает меня по половинке ягодицы. Я вскрикиваю и ощущая на лепесточках пальцы. Сразу два. Они гладят. Елозят. Ласкают, так нежно, что меня начинает опьянять нежность движений, пока вдруг большой палец на ложится на кнопочку ануса.

— Герман…

— Расслабься, я еще ничего не сделал. Но сделаю… — шепнул он и вдруг укусил за попу. Тут же зализал место укуса и тихонько рассмеялся. — Мне нравится твой страх. Он смешан с возбуждением. А это дает свой особый шарм.

— Прекрати пожалуйста, — улыбнулась я и посмотрела на него из-за плеча. Весь страх тут же прошел, потому что человек, который смотрит так, не может сделать больно.

И я прикрыла глаза, полностью отдалась в его власть и постаралась довериться, когда очень влажный большой палец проник в меня и начал растягивать.

Именно в тот момент, когда средний и указательный растирали клитор. Сначала медленно. Затем все быстрее, пока я перестала думать о боли в анусе и потерялась в очередном, сильнейшем оргазме. Пока тело стало единым инструментом, на котором играл лучший музыкант. Лучший исполнитель. Он создавал симфонию пошлых, смачных звуков, шлепков, и моих хриплых стонов. А кульминация прошла настолько гладко, что, когда член оказался внутри, я только подивилась, что смогла принять в себя такой размер.

И Герман проникает до самого конца, руками держит мои бедра и почти полностью вынимает. И резко вперед.

— Какая тугая попка… Соня… — сдавлено хрипит он и снова.

Назад, медленно отпечатывая во мне каждую выпуклую вену и вперед. До самого конца, шлёпая мешочками о половые губы. И с каждым разом скорость проникновения увеличивалась, амплитуда движений уменьшалась, и я вскрикивала на каждый толчок наслаждаясь тем, как до краев заполнена.

Пока окончательно не сошла с ума, потому что он начал не просто трахать, он начал долбить. Снова и снова. Снова и снова. Держа меня за бедра и буквально натягивая плоть на себя.

Резко. Размашисто. С воем.

Пока перед глазами не заплясали новые искры, пока друг он не схватил меня за волосы, подтянул к своему члену и начал заливать все лицо терпкой влагой.

— Вот твое наказание… — прохрипел Герман, стирая с моих губ белесые капли и заставляя обсосать этот палец, ощущая во рту его вкус. — Чувствуешь себя униженной?

Мне захотелось рассмеяться. Он может делать со мной все, что пожелает. С ним прекрасно все. Я мотаю головой.

— Только не с тобой, Герман. Только не с тобой.

И было уже утро. У Германа выходной, а я просто не взяла трубку, когда позвонил Антон. Просто лежала в объятиях любимого и наслаждалась предрассветной тишиной, когда еще даже птицы не проснулись, а мы с Германом еще не ложились.

Но все разрушила трель. Обычная трель, принесшая в мою душу панику. Я резко села на кровати и посмотрела в сторону коридора. Мерзкое чувство страха овладело мною, холодило кожу.

— Сонь, — рассмеялся Герман. — Это просто звонок. Может отшиблись.

Но он звонил снова.

— Не ходи! — хватаю я руку Германа, но он гладит меня по голове и целует в лоб. Не хороший поцелуй. Могильный. — Не ходи.

— Ну я с ума сойду. Может помощь кому-то нужна?

Не ходи. Не ходи. Повторяю, как молитву, смотря как любимое тело прячется в халате. Я тоже одеваюсь, но не могу двинуться с места.

Герман открывает двери, я слышу какие-то голоса и вдруг удар. Вскрикиваю и выбегаю в прихожую, понимая: Ничего не будет хорошо.

— Да, в чем меня обвиняют?! Где ордер!

— Вот ордер, — сунул офицер в форме бумажку Герману в лицо, пока другие два пытались одеть на него наручники.

— Герман! — прижимаю руки к груди, не веря, что все происходит на самом деле.

— Сонь, не волнуйся. Только не волнуйся. Найди мой телефон, пароль твой день рождения и набери Медведя.

Его слова проникают в мозг через какую-то призму, отдаются эхом до тех пор, пока почти голого Германа не выволакивают за дверь. А я остаюсь одна. Просто одна. В тишине. Могильной.

Вспоминаю, что нужно сделать и бегу в спальню, сквозь застилавшие глаза слезы отыскиваю телефон, собираюсь набрать нужный номер, как друг неизвестная сила выдергивает аппарат из пальцев и швыряет в стену.

Я кричу от ужаса и страха, а когда вижу эту силу, задыхаюсь. Не может быть. Не может быть.

— Привет женушка. Твой любовник теперь в тюрьме, нам никто не помешает.

— Нет!!

Я тут же дернулась к окну, но Петя схватил меня за волосы и бросил в ту же стену, что и телефон. Примерно с такой же силой. И я, ощущая, как теряю сознание слышу сквозь шум крови в голове.

— Как славно, что ты ко мне вернулась.