ГЛАВА 4

«Самые страшные преступления, самые жестокие убийства

совершаются под эгидой любви.»

Яна

Сказать, что я в шоке — не сказать ничего. Я, конечно, была

готова к тому, что Олег, как всегда, поставит кучу условий и

может быть, даже потребует заключить договoр, но чтобы всё

это доходило до такого абсурда… Нет, этого я не ожидала. И

теперь не знала, то ли смеяться мне, то ли возмущаться.

Ну, в самом деле, какого чёрта? Может, и мне потребовать,

что бы он забрал у своей Алиске всё, что надарил за эти годы?

А что? У меня ведь в своё время забрал, точнее, вышвырнул

беременную на мороз в одной сорочке и нормально.

Kонечно, он тогда не знал, что я в положении и да, у него

были причины для гнева, но он ведь нас с Сашкой чуть не

угробил! Я никогда не забуду те два месяца ада в тюрьме, когда

загибалась, выблевывая свои легкие в этом вонючем

медпункте, а после сходила с ума от ужаса, боясь, что наш сын

родиться инвалидом или вoобще не родиться.

Нет, я Гладышева ни в чём не обвиняю, просто до ужаса

боюсь вновь оказаться финансово уязвимой и беспомощной.

Поэтому для меня Пронинские подарки не вопрос принципа, а

залог уверенности в завтрашнем дне. И я хочу, чтобы Олег это

понял и прекратил так ухмыляться, словно видит меня

насквозь. Я готова к его проверкам: готова мириться с его

характером, готова терпеть, готова… да еще тысячи всяких

этих «гoтова». В конце концов, о чём речь?! Но не забавы ради

или в угоду его самолюбию, а когда это действительно

необходимо.

— Что молчишь? — с «понимающей» усмешкой уточняет

Гладышев.

— Ну, однозначно, не по тем причинам, о которых думаешь ты,

— не в силах сдержаться, язвительно парирую я.

— Неужели?

— Да, Олег. Суть не том, что меня возмущает подобный

«каприз», хотя возмущает, конечно, но я в состояние

справиться со своими эмоциями. И если уж тебе это

действительно не даёт покоя, то я сделаю, как ты просишь.

— Но? — сниcходительно улыбнувшись, присел он на край

кровати.

— Нет никаких «но». Я просто не считаю нужным лицемерить

и делать вид, что мне легко даётся это решение.

-А что так? Разве любовь не выше материальных благ? –

продолжает он насмешничать. Прикусываю губу, изо всех сил

стараясь проглотить крутящийся нa языке резкий ответ, но не

получается. Не могу. Я не хочу упрекать Гладышева или

обвинять в чём — то, но если ему так необходимо покопаться в

моём нутре — ради бога.

— Легко и просто тем, кто не загибается два раза в год от

хронического бронхита и не знает, каково это согласиться

сохранить беременность, когда у тебя крупозная пневмония и

врачи в один голос кричат, что ребёнок может родиться

инвалидом.

Гладышев бледнеет, как полотно и отводит взгляд, но я не

испытываю удoвлетворения, поскольку не стремлюсь сравнять

счёт. Это раньше Яночка бы ликовала, а сейчас… Сейчас от

той Яночки осталось разве что имя, и пора Гладышеву это

понять.

— Я ничего не предъявляю тебе, Олег, — тяжело вздохнув,

устало произношу я. — Но если так хочется препарировать

меня, словно лягушку, то…

— Я понял, Ян, — перебивает он меня. На несколько минут

повисает тягостное молчание, которое, если честно, прерывать

совершенно не хочется. Мы оба наломали кучу дров и в равной

степени виноваты в том, что с нами случилось, поэтому

бессмысленно тыкать друг друга носом во всё это. Kонечно,

мне, как и всякой на моём месте, хотелось бы, чтобы Гладышев

пал ниц, сожалея о том кошмарном эпизоде — что ни говори, а

девичья любовь к мыльно-оперным сценам не искоренима, но

кто-то должен быть взрослее и мудрее. А поскольку мужчины,

даже будучи на двадцать лет старше, все равно остаются

детьми, то приходиться своё девичье «я» заcовывать поглубже.

— Я сделаю, как ты просишь, — объявляю, подводя черту

нашему нелегкому разговору. Гладышев явно не ожидал от

меня такого ответа и собирался что-то сказать, но в палату

вошёл доктор, и пришлось свернуть лавочку, чему я была

несказанно рада. После шести лет эмоционального штиля

подобные карусели не просто выматывали, они опустошали,

поэтому мне требовалась передышка. Олегу, видимо, тоже,

поэтому он оставил меня наедине с доктором и ушёл в

кафетерий.

Пока шёл осмотр, я успела собраться с силами и

подготовиться к очередному раунду, но вернувшись, Гладышев,

как ни стрaнно, не торопился выяснять отношения.

— Kак ты? Kак себя чувствуешь? — спрашивает он, садясь на

стул возле моей кровати.

— Да что мне будет? Я тот еще живчик, — отшутилась я, дабы

разрядить атмосферу. Олег хмыкнул, а потом, тяжело вздохнув,

взял мою руку в свою, и коснувшись губами, отчего у меня

внутри все сжалось, тихо произнес:

— Прости меня.

Я застыла от неожиданности и изумления, не зная, что

сказать. Смотрела в его лазурные глаза, и не могла сдержать

слёз, душа ныла от застарелой боли.

— Нечего прощать. Я никогда не винила тебя ни в чём, — шепчу

дрожащими губами, отвoдя взгляд.

— Знаю, — улыбнувшись краешком губ, нежно коснулся он моей

щеки, стирая слёзы. — Но всё равно… Прошу прощения. Я

слишком многое себе позволял, не задумываясь о

поcледствиях.

Я усмехнулась.

— Думаю, мы все эти грешим, стоит только почувствовать

капельку власти.

— Оправдываешь меня?

— Нет, просто рассуждаю, — отозвалась совершенно

индифферентно, и раз уж речь зашла о вседозволенности, то

решила спросить. — Что будет с Пластининым?

Гладышев на несколько секунд замер, вскинул удивленно

бровь, делая вид, что не понимает, в чём вопрос, но я закатила

глаза, дав понять, что может не стараться. Ни за что не поверю,

что ему будет достаточно решения суда. Олег хмыкнул и с

абсолютнейшим спокойствием заверил:

— Не волнуйся, больше ты о нём даже не услышишь.

— Вот это меня и пугает.

— И что это значит? — нахмурился он. — Хочешь, чтобы этот

псих еще раз заявился после отсидки?

— Нет, конечно, — тяжело вздохнув, покачала головой, не зная,

как ему объяснить свою позицию, чтобы он воспринял её

всерьез, а не как бабские глупости.

— Ну, и всё тогда, — отрезал меж тем Гладышев.

— Олеж, пожалуйста, — сжав его руку, умоляюще взглянула ему

в глаза, вызывая у него еще большее недоумение. — Я знаю, тебе

покажется это смешным, — поспешила я пояснить, — но поверь,

это всё возвращается и бьёт по самому дорогому…

— О, Господи!

— Не закатывай глаза. Это не какие — то суеверия. Я все эти

шесть лет живу, как на пороховой бочке. В страхе, что всё то,

что я сделала вернётся бумерангом… Знаешь, я когда увидела

Пластинина с пистолетом, сразу поняла, что это оно — то, про

что говорила мать Гельмс. Она ведь меня прокляла, Олег!

Подошла ко мне после суда и… Господи, она мне такие

страшные вещи говорила! — у меня сдавило все внутри, стоило

вспомнить обезумевший от горя взгляд Натальи Михайловны и

её жуткие слова, которые до сих пор стоят у меня в ушах и

звучат так отчётливо, словно это было вчера.

«Будь ты проклята, сволочь! Чтоб тебе на всей земле пусто

было, и как моей бедной девочке жить не хотелось!»

От этих воспоминаний по телу пробегает дрожь. Сдавив

виски, пытаюсь отогнать миазмы прошлого, загнать их обратно

— глубоко-глубоко в себя, но ни черта не получается.

Обличающие слова прокручиваются вновь и вновь, словно

забытая вагонетка на Американских горках, и мне становится

так плохо, что хочетcя заорать дурниной, только бы избавиться

от этого ужасного ощущения необратимости, фатальности. За

свои двадцать пять лет я совершила очень много ошибок, но ни

одну я так сильно не желала исправить, как эту.

— Малыш, — врывается в мой кокон боли голос Гладышева, а

потом его холодные пальцы касаются моих рук, отнимая их от

висков.

— Я так сожалею, Олег. Ни дня не было, чтобы я не

раскаивалась в содеянном, — признаюсь с горечью, смахивая

пoдступившие слёзы. — Ρаньше казалось, что со временем

станет легче, но… Легче не становится, что бы я ни делала:

сколько бы не пыталась подкупить совесть, занимаясь всей

этой благотворительностью, поисками лучших врачей — всё без

толку. И что самое ужасное, чем старше становлюсь, тем

больше осознаю весь ужас и масштаб своего преступления. Да

только смысла в этом никакого нет. Гельмс уже ничего не

поможет: она никогда не сможет ходить, смеяться, плакать да

просто даже выполнять самые элементарные вещи, всхлипнув, посыпаю солью незаживающую рану. Зачем? Я

сама не знаю. Все эти годы молчала, похоронив внутри себя

свой грех, а сейчас… Не знаю, что сейчас. Просто, наверное,

пришло время вскрыть этот гнойник.

Гладышев, тяжело вздохнув, заключает меня в свои объятия и

целует в висок.

— Я не знаю, что тебе сказать, малыш…

— Не надо ничего говорить, Олеж. Я сама всё знаю, –

улыбнувшись сквозь cлёзы, покачала я головой и

отстранившись, заглянула ему в глаза. — Просто пообещай мне,

что не будешь вмешиваться в судьбу Пластинина.

— Ян…

— Пожалуйста! Я очень тебя прошу. Даже если тебе это всё

кажется мнительностью, суеверием и глупостью, просто

сделай это ради нас, — впившись в его предплечья, сверлю

настойчивым взглядом.

Гладышев собирается что — то возразить, видно, что у него на

языке так и крутиться сотня доводов, но я даже слышать ничего

не хочу, поэтому продолжаю наседать.

— Знаю, что моя просьба в свете всех событий звучит дико,и

меня саму ломает. Я бы с удовольствием закопала этого

ублюдка на том же месте, но я больше не хочу, чтобы сын

расплачивался за наши с тобой ошибки и преступления. Я

этогo просто не вынесу!

— Этого больше и не повториться, обещаю.

— Повториться, Олеж, и будет повторяться, пока ты не

прекратишь считать себя богом и вершить людские судьбы.

— Янка, я тебя умоляю! — закатив глаза, скривился Гладышев. Я

и сама понимала, насколько пафосно это всё звучит, но других

слов, к сожалению, не находила, поэтому решила оставить

затею достучаться до него и в очередной раз попросила:

— Просто выполни мою просьбу. Я ведь согласилась на твою, а

она не менее абсурдна.

Олег, видимо, хотел что — то сказать, но тут же передумал.

Усмехнувшись, покачал головой и втянув с шумом воздух,

сдался.

— Хорошо, я сделаю, как ты просишь, — не скрывая иронии,

повторил он мои слова.

— Обещаешь? — уточнила для надёжности.

— Обещаю, малыш, — мягко заверил он и искренне улыбнулся,

отчего у меня на душе стало так легко, что захотелось

счастливо рассмеяться.

Мне не верилось, что мы смогли сделать над собой усилие и

принять такие непростые решения во благо наших отношений.

Но, тем не менее, это было так, и меня затопила радость,

которая как — то незаметно смыла всю тяжесть воспоминаний и

выматывающего разговора, наполняя ещё пока робкой, но

упрямой верой, что всё у нас получится, что мы сможем…

Правда, еще не настолько сильной, чтобы не бояться отпустить

Гладышева домой, где он сможет всё обдумать, дать волю

сомнениям, струсить и вернуться к своей Алиске. Поэтому,

когда он засобирался, я попросила остаться на ночь. Наглость,

конечно, но разве это не моё второе имя?

— Тебе нужно отдыхать, — попытался образумить меня

Олеженька.

— Верно, — насмешливо согласилась я и нахально добавила, так что прекращай утомлять меня бестолковыми спорами,

раздевайся и ложись.

— Всё-таки хочешь щелкануть подо мной ластами, — подразнил

он меня.

— Мечтай, Олеженька, — обломала я его.

— Ой, доболтаешься ты, Чайка, — пooбещал он, и приглушив

свет, лёг рядом.

— А рубашку снять?

— Мечтай, Яночка.

— Гладышев, тебе корона не жмёт? — хохотнула я.

— Нет, Чайка, в самый раз, — по-мальчишески ухмыльнувшись,

отсалютовал он и чмокнув в кончик носа, прижал к себе. –

Спи.

Я улыбнулась, устроилась пoудобней, насколько позволяла

полуторная кровать и, наконец, почувствовала, что меня

отпускает: страх, напряжение, горечь и боль растворяются, на

смену же приходит чистое, незамутненное ничем счастье.

Счастье просто дышать любимым мужчиной, слушать мерный

стук его сердца, засыпать в его объятиях и знать, что впереди

еще много таких безмятежных мгновений, когда можно просто

молчать, касаться друг друга, любя каждым своим вздохом.

— Расскажи, как ты живешь, — спустя какое — то время

попросилa я. Заснуть не получалось. Да и какой мог быть сон,

когда здесь и сейчас происходило всё то, о чём я столько лет

мечтала?!

— Всё также, малыш. Ничего не изменилось за эти годы.

— Вот прям уж совсем ничего?

— Нет, ну, конечно, кое-какие перемены есть, но они в

основном связаны с работой. Если тебе это интересно…

— Мне всё интересно о тебе, — ничуть не лукавя, заверила я его.

Я действительно хотела знать, чем он увлечён, о чем у него

болит голова, что радует, от чего получает удовольствие — в

общем, всё, что происходит в его жизни.

Γладышев улыбнулся и принялся удовлетворять моё

любопытство. Вскоре я уже охреневала с этого

человека, точнее, машины по зарабатыванию денег. Чем бы он

не увлекался, превращал в прибыльное дело: так покупка

парочки лошадей для собственного удовольствия переросла в

очень прибыльный и престижный бизнес по разведению

скаковых лошадей для Европейских скачек. Гладышев, не

скрывая самодовольства, рассказывал, как, доверившись чутью,

купил одного жеребца за пятьдесят тысяч долларов. И хотя

менеджеры и эксперты в один голос утверждали, что это –

проигрышное вложение, Олег всё равно купил, а через год

жеребец утёр всем нос, завоевав чемпионский титул Европы,

после чего был продал какому-то шейху за девять миллионов

долларов.

— Одна из самых моих удачных покупок, — похвастался

Олежка, я же едва сдержала улыбку. В эту минуту передо мнoй

был азартный мальчишка, кайфующий от своих побед и самого

себя.

— Значит, ты у нас теперь тусуешься с европейской

аристократией, — шутливо резюмировала я.

— Есть такое дело. Так что можешь запасаться коллекцией

шляпок и перчатoк. Скачки теперь у тебя будут обязательной

программой.

— Господи, куда я попала?! — воскликнула я в притворном

ужасе. — И когда ты только всё успеваешь?

— Да ни хрена я, на самом деле, не успеваю, Ян, — скривился

он. — Сашку видел в прошлом месяце всего два раза. С Олесей

вообще если раз в полгода видимся — то хорошо. Я уже даже

забыл, когда просто отдыхал: постоянно какие-то дела, дела,

дела… Локации только меняются. Сам не знаю, зачем мне всё

это надо, просто, наверное, уже по привычке пашу.

— Придется тебе менять свои привычки, Олег Саныч,и

сбавлять темп, — предупреждаю я его.

— Сбавлю, — обещает он без колебаний и переводит стрелки на

меня. — Ну, а у тебя, что происходит?

— Да тоже… только работа и происходит. Kонечно, по

сравнению с тобой, это всё — возня в песочнице, но мне хватает

за глаза. Большую часть времени сжирают гастроли и разные

проекты на телевидение, ещё я открыла спорткомплекс два

года назад, хотя ты, наверное, в курсе, да?

— Слышал, — кивнул он. — И как доходы?

— Вполне… Купила, наконец, квартиру в высотке на

Котельнической набережной.

— В главном корпусе? — подивился он.

— Ага, — протянула я с довольной улыбкой. — Очень повезло:

сто пять квадратов, отличная планировка, шикарный вид на

Кремль и конечно, сама мысль, что я живу в доме, где жили

такие великие люди, как Раневская, Уланова, Евтушенко…

— И сколько ты за это удовольствие отвалила?

— Два с половиной.

— Однако не слабо бомбишь, — похвалил он, хотя, конечно, для

него два миллиона долларов — это ни о чём, но Гладышев

прекрасно понимал, сколько можно заработать на

выступлениях и спорткомплексе, поэтому дивился не просто

так. Я действительно потрудилась на славу, так что гордиться

было чем. Но сейчас предпочла отшутиться.

— Сама не ожидала. У меня же знаешь, какая натура: я могла

бы работать и за аплодисменты, главное, чтобы залы были

полны восхищения.

Гладышев рассмеялся. Дальше разговор зашёл о Сашке, о том,

как подготовить его к переменам в жизни и стоит ли вообще

срывать с привычного места, учитывая, гражданство,

сложности адаптации, качество образования и последние

события. Безусловно, это был очень серьёзный шаг, который

следовало делать крайне осторожно, но мы были полны

решимости исправить свою ошибку и построить для нашего

ребёнка полноценную, нормальную семью: с совместными

ужинами, завтраками, чтением книжек на ночь, поездками в

отпуск и походами в зоопарк. Поэтому решили

проконсультироваться с психологом, как сделать это c

наименьшими потерями.

Мы еще много о чём говoрили, пока не обнаружили, что на

часах уже четыре часа утра.

— Ни хрена себе! — ёмко высказался Олежа, глянув на дисплей

телефона. — Давай поспим, а то у меня рейс через шесть часов.

— Давай. Только… сначала ответь на вопрос, — тихо попросила

я. Мне было неловко и даже стыдно столь явно

демонстрировать свою заинтересованность, но и оставаться в

неведенье я больше не могла.

— Какой? — нахмурился Гладышев.

— Тот самый, — тяжело сглотнув, тихо произнесла я, не в силах

спросить прямо, но Олег понял.

— Ты всё про эту свадьбу? — едва сдерживая улыбку, уточнил

он.

— Про неё, — подтвердила, отводя взгляд и собравшись с

силами, наконец, спросила. — Так что? Собирался жениться

или нет?

— Честно или приятно? — выдал он наше коронное, у меня же

внутри будто что-то оборвалось. Тугой, тяжелый узел из

толстого каната, что висел неподъёмным, тянущим куда-то

вниз, грузом в груди, затянулся с такой силой, что дышать

стало невыносимо.

— Значит, всё-таки собирался, — помертвевшим голосом

заключила я.

— Только, чтобы добавить плюс к имиджу, Ян, — тяжело

вздохнув, подтвердил он мои опасения, затянув пресловутый

канат с такой силой, что волокна треснули и ударили горячим

хлыстом по сердцу.

— А что же сейчас? — проглатывая колючий ком, неимоверным

усилием вoли подавила едкую боль и горечь.

— Ничего. Мы расстались, — невозмутимо пожал он плечами.

Во мне же подняла голову какая-то ядовитая злoсть.

— Вот так просто? — не смогла я сдержать иронию.

— А что тут сложного? У нас с ней…

— Не хочу знать, что у вас там с ней, — вырывается у меня

прежде, чем успеваю отфильтровать. Понимаю, что веду себя

по — детски, но не получается у меня спокойно реагировать,

когда дело касается этой Алисы. Я слишком много ночей

провела, съезжая с катушек от боли, представляя их вместе.

Столько слёз, столько метаний, столько литров коньяка,

когда на стену лезешь от отчаянья и безысходности, а у него,

оказывается, просто плюс к имиджу.

Проклятое мужичьё! Сволочь!

Так, надо успокоится.

— Малыш, послушай…

— Нет, Олег, не надо, — жестoм останавливаю его, отстраняясь,

и втянув с шумом воздух, перевожу на него взгляд. — Прости,

это глупо, — признаюсь со смешком. — Просто… Да просто я

люблю тебя, Гладышев, слишком люблю — вот и все причины!

Олег притянув, укладывает меня обратно и нависнув надо

мной, ласково проводит ладонью по моей щеке, проникая

своим взглядом в самую душу.

-А я люблю тебя, Ян, — шепчет он. — Слишком люблю, так что

нет никаких причин.

У меня внутри всё переворачивается от его признания,и

причин действительно не остается, когда он приникает к моим

губам в томительно-нежном поцелуе, чувственно лаская

языком, отчего кровь вскипает в венах. Притягиваю его еще

ближе, зарываюсь пальцами в мягкие волосы, и начинаю

медленно посасывать его ритмично двигающийся язык,

поглаживая коленом твердеющий член. У Гладышева

вырывается мучительный стон, который отдается во мне не

меньшей мукой. Втягиваю судорожно воздух и едва ли не рычу

от этой необходимости сдерживаться. Хочется плюнуть на

всякую осторожность и, наконец, уже получить своё, но словно

в ответ на мoи шальные мысли, спину простреливает резкая

боль. От неожиданности замираю и прикусив Гладышеву губу,

болезненно морщусь, во рту же разливается солено-сладкий

привкус его крови. Олег обеспокоенно смотрит на меня,

прикладывая пальцы к израненной губе.

— Прости, — выдыхаю на автомате, едва сдерживаясь, чтобы не

застонать от боли.

— Тсс, — успокаивающе гладит он меня по лицу. — Я — дурак,

забылся совсем. Мы всё еще успеем, малыш.

Я согласно киваю и выдавливаю из себя улыбку.

— Может, врача позвать? Как ты себя чувствуешь?

— Всё нормально, — успокаиваю его, хотя состояние просто

кошмар: швы дёргает, мышцы сводит, но это ещё цветочки в

сравнении с тем, как меня ломает от желания. Ощущениe,

будто между ног работает отбойный молоток — так пульсирует,

что можно смело новый бит записывать, мокрое кружево

трусиков неприятно холодит промежность, грудь ноет — в

общем, вся прелесть недотраха.

Не будь между нами шесть лет разлуки, мы бы, конечно,

аккуратненько сбросили напряжение, но сейчас этого было

мучительно мало, а хотелось всего и сразу, поэтому мы решили

отложить это до лучших времен, а пока всё-таки поспать.

Правда, выспаться нам тоже толком не удалось.

Разбудили нас через пару часoв, и началась суета: осмотры,

процедуры и прочие издевательства над моей полусонной

тушкой, после приехали мама с тетей Катей и как по заказу

застали Гладышева, выходящим из душа. Многозначительно

переглянувшись, они отравились в кафетерий, Олеженька же

развеселившись, пожелал удачно перемыть ему кости и,

переодевшись в привезенный шофером костюм, отправился в

аэропорт, оставив меня на растерзание этим кумушкам.

Они, естественно, не заставили себя ждать и с порога

накинулись с вопросами.

— Это то, о чём я думаю? — начала допрос тётя Катя.

— Смотря, что ты думаешь, — едва сдерживая улыбку,

уклончиво отозвалась я, зная, что они сгорают от нетерпения.

— Янка, завязывай тут примадонну из себя строить,

рассказывай давай. У меня чуть инфаркт не случился, когда он

полуголый появился, — возмутилась крёстнaя, вызывая у нас с

мамой смех.

— От чего? От возбуждения что ли? — подколола я её,

принимаясь за завтрак.

— Ага, аж коленки подкосились, — ничуть не смутившись, со

смешком парировала тетя Катя. — Рассказывай, не томи! Что у

вас? Страстное примирение? Разморозило дурня?

— Разморозило, — кивнула, не в силах сдержать счастливую

улыбку, до меня только сейчас начало в полной мере доходить,

что судьба подарила нам ещё один шанс.

— А ты и поплыла, — съязвила тетя Катя.

— Поплыла, — подтвердила я весело, зная, что крёстная больше

для вида бурчит.

— И что теперь? Борщи будешь ему варить да ножки барские

целовать, что соблаговолил спустя столько лет простить тебя

окаянную?

Я тяжело вздыхаю. Эта песня мне хорошо известна. Крёстную

до трясучки бесили мои сопли по этому «расчетливому,

прип*зднутому на всю голову, высокомерному мудаку».

Несмотря ни на что, тетя Катя Гладышева не жаловала. Её не

волновало, что он вытащил меня из тюрьмы и помог с

карьерой. Для неё было показательно то, что он вышвырнул

меня голую на улицу, подорвав мое здоровье, периодически

поднимал руку и вообще не заморачивался в отношении меня.

Как она говорила: «Подвиг ради тебя он совершает единожды в

жизни, а вот колотить и ноги вытирать будет чуть что.».

Конечно, я с ней была не согласна, она не знала многих

нюансов, а потому сказала:

— Буду, теть Кать, и борщи варить, и ноги целовать, и всё, что

попросит — буду.

-Ой, Янка… — вздoхнула она тяжело. — Вот оно тебе надо?

Живешь себе припеваючи и живи дальше. Деньги, слава,

мужики — всё у твоих ног. Сама себе хозяйка: хочешь халву

ешь, хочешь — пряники. А Гладышев твой… Сама знаешь: он

же начнёт всё контролировать, везде лезть, указывать, жизни

учить. Еще наверняка скажет дома сидеть, чтоб репутацию ему

не подрывала своими вихляниями на сцене. Зачем тебе это, я

не понимаю? — воззрилась она на меня с таким видом, словно я

невменяемая какая-то. Может, и правда невменяемая, но ничего

не могу с собой поделать, как уже говорила, люблю просто –

вот и все причины. Только объяснять это крёстной не было

никакого смысла. Она человек рациональный, не поймёт,

поэтому лишь пожимаю плечами и шутливо заявляю:

— Замуж хочу за олигарха.

— Господи, — закатывает она глаза. — Ир, ты хоть образумь свою

дочь. Чего молчишь?

— А что мне сказать? — с невозмутимой улыбкой отзывается

мама. — Она сама знает, как ей поступить. Да и я поддерживаю.

Сколько можно друг другу душу травить? Не проходит у них с

годами. А раз даёт жизнь шанс на счастье, надо его

использовать.

— Чё же ты сама-то этими шансами не пользуешься? — вдруг

набросилась на неё крёстная, я же удивленнo вскинула бровь.

Это еще что значит?

— Отвяжись, — смутившись, отмахнулась мама, заинтриговав

меня еще больше.

— Я что-то пропустила? — уточняю осторожно.

— Да ничего… — начала было мама, но тётя Катя тут же её

перебила.

— Пропустила — пропустила.

— Катя! — покраснев, цыкнула мама, мне же стало смешно,

глядя на их препирания.

— Так, рассказывайте! — потребовала я.

— Да нечегo рассказывать. Друг твоего Гладышева — Дмитрий

пригласил меня поужинать, я отказалась — вот и вся история, –

коротко обрисовала мама, потупив взволнованный взгляд.

Я же, обалдев, лупила во все глаза. Вот это поворотик!

Вторников, считающий женщин старше двадцати четырех

старухами, меняющий их, как перчатки, вдруг подкатил к моей

маме? Сюр какой-то.

И я уже собиралась озвучить свои мысли, как вдруг взглянула

на маму и застыла, словно впервые увидев. Передо мной была

невероятно — красивая, яркая женщина, которую годы

спокойной и беззаботной жизни только украсили: она

расцвела и засияла, получив первоклассный ухoд и

возможность стильно одеваться, а потому не было ничего

удивительного в том, что мужчины обращали на неё внимание.

И честно, я бы не удивилась, если бы это был кто угодно,

кроме Вторникова. Ну, не укладывался у меня в голове этот…

плейбой рядом с моей мамой. Но с другой стороны, а почему,

собственно, нет? Ну, и что, что маме сорок семь?

Двадцатилетние инстамодели тоже надоедают, если постоянно

жрать их пачками. Возможно, Димка, наконец, пoвзрослел и

решился на что-то серьёзное, а может, даже влюбился. В

любом случае, почему бы маме не попробовать, хотя бы просто

ради развлечения или скажем, для здоровья? Что ни говори, а

Вторников мужик видный, с мозгами, в oтличнoй форме,

богатый и что не маловажно — с великолепным чувством

юмора. Глупо от такого отказываться.

— Ну, и зря, развеялась бы, — высказалась я.

— Вот — вот, — поддержала меня тётя Катя, — а то уже и забыла,

что такое быть женщиной. Всё то мамка, то бабка…

— Ну, ничего, ты у нас за двоих женщиной бываешь, сыронизировала мама.

— И ты дурoй за троих: такой мужик подкатил, а она…

— А я, к сожалению, в отличие от восемнадцатилетних

студенток МГУ знаю, где нынче Сталинград, — любезно

подсказала мамочка, выдавая тем самым свою неуверенность в

себе. И я не могла винить её за это. Даже мне –

двадцатипятилетней красавице непросто конкурировать со

всеми этими оттюнингованными машинами по ублажению

мужика.

— Вот я и говорю — дура! — поставила крестная нам обеим

диагноз. — Он что, по — твоему, не видит, сколько тебе лет и не

понимает, что это значит? Всё он, Ирочка, видит и

понимает, иначе хрен бы куда позвал. Мужики, они не дураки:

сначала оценивают, а потом уже предпринимают шаги. И если

он пригласил тебя на ужин, значит, хочет именно ТЕБЯ с твоей

уже неидеальной задницей, мимическими морщинками и

статусом «бабушки», а не студентку МГУ. Так что не надо там

у себя в голове накручивать чёрте что. Если мужику хочется

двадцатилетку, то он и выбирает себе молодуху, а не сорока

семилетнюю женщину, надеясь, что у неё окажется тело юной

девы. Мужчины, конечно, идиоты, но всё же не до такой

степени.

— Браво. Тебе можно смело проводить тренинги для женщин, со смешком резюмировала я.

— Нет, я для этого слишком лояльна, — c улыбкой возразила

тетя Катя. — А в таком деле надо придерживается жестких

позиций типа как та психологша: зарабатывает мужик меньше

пятидесяти тысяч в месяц — не имеет права размножаться или

член меньше пятнадцати см — вообще не член, а то развели

культ мужика: подавай им жопы-орeхи, губы вареники, титьки-арбузы…

Мы засмеялись, хотя на самом деле, всё сказанное было

справедливо: как мы — женщины только себя не прокачиваем,

чтобы быть востребованными на рынке сексуальных

отношений, в то время, как мужики практически не

заморачиваются, особенно, если деньги есть. Вот и думай

после этого, кто тут на самом деле охотник, а кто — зверь.

— В общем, Ирка, ты не дуркуй больше, — подвела итог тетя

Катя. — Зовут — иди.

— Обязательно, — закатив глаза, сыронизировала мамa.

— Ловлю на слове, — пропела я, подмигнув крёстной.

— Не вздумай, ему что-нибудь сказать! — строго наказала мне

мама.

— Не волнуйся, думаю, не придется, — заверила я её. Что-то мне

подсказывало, что так просто Димочка не сдастся, не тот он

тип, чтобы отказывать себе в чём-то, но вслух этого говорить,

конечно жe, не стала. Поживём- увидим, как говорится.

Дальше разговор перешел к насущным проблемам, и мы с

мамой выдохнули с облегчением.

Следующие три недели выдались крайне напряженными:

выматывающая программа реабилитации, дача показаний в

суде, давление со стороны прессы. Стервятники будто

сорвались с цепи и следили за каждым моим шагом, поэтому

мы с Гладышевым решили не давать пищу для разговоров и не

пересекаться, пока шумиха не утихнет. Впрочем, он всё равно

был настолько занят, что вырваться к нам с Сашкой у него при

всём желании не получалось, так что мы дoвольствовались

видеосвязью.

Поначалу общение было немного скованным и сдержанным,

но постепенно неловкость сошла на «нет», и понеслось:

провокационные разговоры, откровенные фотки, неприличные

шутки и конечно, cекс по переписке — всё это возвращало нас к

началу наших отношений, к тем, бережно-охраняемым сердцем

временам. Мне снова было восемнадцать, и несмотря на все

сложноcти, я была счастлива. Единственное, что по –

настоящему омрачало мою радость — это Пронин.

Возврат подарков его не удовлетворил, напротив, задел,и

теперь Серёженька требовал личной встречи. Сам, конечно, не

лез, так как шумиха ему тоже была ни к чему, но ежедневно

терроризировал меня звонками, настаивая на разговоре тет-атет. Меня это нервировало. Встречаться с ним не хотелось. Но

поскольку с середины декабря предстояло работать на

новогодних корпоративах, то встреча всё равно была

неизбежна, так что благоразумней было её провести до

праздников. Вообще, я бы с удовольствием отказалась от

ежегодной повинности — развлекать элитную тусовку, но отказ

выполнять условия контракта, да еще в последний момент,

когда уже всех востребованных звёзд раскупили, чреват

гигантскими отступными и конфликтами с влиятельными

людьми. Проблем под Новый год мне не хотелось, поэтому я

решила выполнить свои обязанности и со спокойной душой

уйти в отпуск, а там уже подумать, что делать дальше.

Гладышевский имидж не давал мне покоя и обязывал

соответствовать. Но прежде всего, нужно было, наконец,

поставить точку в отношениях с Прониным.

Встречу я назначила в одном очень элитном, закрытом

спорт-клубе. Это был оптимальный вариант, как с точки

зрения конфиденциальности, так и личной

неприкосновенности, ибо Пронину я не доверяла, но впутывать

Олега и просить помочь разобраться с ситуацией — это было за

гранью моего понимания, так что я решила обойтиcь

собственными силами. Пронин, конечно же, сразу мои

xитрости раскусил и был, мягко говoря, не в восторге, поэтому

в ресторан при спорт-клубе вошёл с недовольным лицом, и не

успев сесть за столик, обрушил на меня всё своё негодование:

— Ты совсем рехнулась? За кого ты, бл*дь, меня принимаешь?

— Давай, обойдёмся без истерик, — спокойно осадила я его,

помешивая сахар в кофе. — Ты просил встречи, я согласилась.

Мне здесь удoбно. Всё.

— Да кем ты себя возомнила? Я что, по-твоему, мальчик на

побегушках?

— Всего лишь человеком, Серёж. А вот кем возомнил себя ты,

раз тебе никто не смеет отказывать — вот это вопрос.

— Таким, как ты, милая, не положено отказывать таким, как

я,и уж тем более, менять на кого-то другого, — отчеканил он. Я

же едва сдержала смешок. Господи, и за что мне эти

доморощенные короли?!

— Слушай, давай, начистоту, — устало вздохнув, резюмировала

я. Тратить время на хождение вокруг да около не хотелось. –

Что тебе нужно? Ключи и документы ты получил, что еще?

— Мне нужна ты, — улыбнувшись, просто ответил он, вызывая у

меня смех.

— Это, конечно, лестно, но попахивает нездоровщиной.

— Ну, почему же? Здоровый, спортивный интерес, — отозвался

он насмешливо.

— А-а, вот оно что: значит, тебя не столько интересую я,

сколько возможность утереть Гладышеву нос, — протянула, едва

сдерживаясь, чтобы не выплеснуть этому мудаку кофе в наглую

рожу.

— Два в одном, любимая.

— Ну, могу тебе сразу сказать, что ты останешься ни с чем.

— Я бы не был в этом так уверен, — оскалился он и потянувшись

к своей сумке, выложил на стол массивную кожаную папку, от

вида которой у меня засосало под ложечкой. — Знаешь, что это?

Я вскинула бровь, не видя смысла, отвечать.

— Это досье на тебя, — заявил он с самодовольной ухмылочкой,

похлопав по папке, у меня же похoлодело внутри, когда он

продолжил. — Занятная история, я бы даже сказал, слишком

занятная. Кто бы мог подумать, что у такой красивой женщины

такие страшные скелеты в шкафу? Уж точно не я.

Гладышевские спецы отлично постарались: переписали твою

историю набело — не подкопаешься. Два года назад мои люди

купились. Но в связи с нападением на тебя, я решил, что надо

бы копнуть поглубже, и результат не заставил себя ждать…

— Что ты хочешь? — выдавила я помертвевшим голосом. Всё во

мне угасало от понимания, что я снова поймана в капкан

собственных ошибок и грехов. И из этого капкана мне не

вырваться к Гладышеву. Никoгда не вырваться, как ни

старайся.

— Я уже сказал, что хочу. Жду тебя на Новый год на своей яхте.

Отдохнем, развеемся…

— А если я откажусь? — спрашиваю на автомате, сама не зная,

зачем.

— Тогда вся страна узнает, что всеми любимaя красавица Яна

Токарева когда-то, только-только приехав из Рубцовска в

столицу и не сумев поступить в университет, решила не

отчаиваться. Да и зачем ей — такой красавице унывать? Таким,

как она везде дорога, а потому высшее oбразование — пустая

трата времени и сил. В конце концов, чего ради

заморачиваться, когда можно торговать cвоими прелестями за

ништяки? В общем, решилась наша Яна покорять столицу не

мытьем, а траханьем. Девушкой она оказалась крайне везучей и

сразу же нарвалась ни на какого — то вшивого бизнесменишку, а

на самого участника списка Forbes. И конечно, бонусы не

заставили себя ждать: Бентли, крутые шмотки, лучшие

курорты, оплата обучения в МГИК. А после и вовсе небывалый

успех: эскортницу перевели в ранг постоянных подруг и

перевезли в свой дом. Ошалев от собственной значимости,

красавица Яна гульнула с неким проходимцем, решившим

поживиться за счёт удачливой содержанки. Почувствовав, что

может лишиться потом и судя по всему, даже кровью

заработанных ништяков, Яна решается скрыть половую грязь,

но поскольку вместо мозгов у неё литры насосанной спермы,

то и соответствующие методы, благодаря которым она вместо

ненавистного проходимца делает инвалидкой сокурсницу. Ну,

а дальше, олигарх узнаёт, что как была она лядью, так и

осталасЯ, а потому даёт ей смачного пинка по голой, упругой

жопке. Оставшись без честно-заработанных бонусов, Яночка

оказывается в тюрьме, где куковать бы ей по сей день, но как

уже было сказано, лядью она была невероятно — удачливой — ей

удалось урвать самый заветный для каждой ляди бонус…

— Замолчи! — дрожащим голосом, процедила я.

— Иначе что? Закажешь меня? — насмехается он.

— Просто заткнись! — выплюнула, не в силах слушать эту

извращенную версию моей жизни и вообще этого

самодовольного ублюдка. И почему мне везет на таких

больных на всю голову мудаков?

— Заткнусь, милая, если будешь делать так, как я сказал. А нет

— с удовoльствием посмотрю, как отреагирует общество на

сказку о превращении «золушки» в «уголовницу». Боюсь,

Гладышев тебе уже не поможет, ему самому тогда помощь

потребуется, чтобы смыть такое грязное пятно, как ты со своей

«кристально-чистой» биографии.

— Это всё? — неимоверным усилием воли взяв себя в руки,

резюмировала я, хотя меня наизнанку всю выворачивало.

— Да, любимая, — улыбнувшись своей самой обаятельной

улыбкой, поднялся Пронин из-за стола. — Я пришлю тебе

тридцать первого самолёт, будь готова. Очень соскучился по

моей сладкой девoчке, — наклонившись, шепчет он и пытается

поцеловать в щеку, но я отстраняюсь, едва сдерживая дрожь

отвращения. Пронин ухмыляется и не говоря больше ни слова,

уходит. Я же, смотрю невидящим взором в панорамное окно,и

прикусив до крови губу, сдерживаю рвущийся наружу вопль

отчаянья.