Глава 23

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Солнце клонилось к закату, багрянец заливал горизонт, запах гари и крови всё ещё висел над ставкой. Хан стоял перед шатром Кагана, молчаливый и угрюмый. У его ног — поверженные. Позади — сгоревшие юрты и повозки, изрешечённые стрелами тела, пятна крови, склонившиеся над ранеными жёны и дети. Шепот и плач вплелись в звуки степного ветра, гудящего в натянутых канатах шатров.

— У нас восемьдесят семь мёртвых, двадцать три тяжело раненных, — коротко доложил багатур Толун. — Из караванщиков осталось в живых восемь мужчин-согдийцев. Взяли их под стражу. Женщин и детей не трогали, но отходить от каравана им запрещено. И мы выставили охрану.

Хан кивнул.

— Кто ведёт допросы?

— Кюль-Барыс. Он ждёт тебя для доклада. Говорит, уже сейчас ясно: среди нападавших — в основном тюрки. Одни прятались в двойных днищах и за мешками — в согдийском караване. Остальные укрылись у устья Тогла, и ждали, пока основное войско уйдёт. Перебили охрану утром, сразу после нашего ухода из ставки.

— Если бы ты не остался со своими людьми… если бы мы не были настороже… — он мотнул головой. — Вернулись бы к выжженной земле. К мёртвой ставке.

Хан сжал челюсти.

— Досмотр был? Или нас предали?

— Был, хан. Но только по верху глянули. Торопились. Не проверили как следует… — багатур опустил глаза. — А охрану уже не спросить. Их вырезали первыми.

Баянчур молчал. В глубине его взгляда клокотал гнев, но он сдержался. В степи говорили: «остриё не точат, когда кровь уже пролилась». Это была старая истина — и сейчас она звенела в ушах. Он знал: сейчас не время для ярости. Сейчас — время решений, принятых холодным разумом.

— Казнить согдийцев? — спросил Толун.

— Пока нет. Сначала — допрос. Пошли.

За шатрами, в вырытой допросной яме, укрытой от посторонних глаз натянутой плотной тканью — как это делали при допросах военнопленных, слышались глухие стоны. Там допрашивали выживших врагов. Некоторые уже не могли кричать. Тюрки, притворявшиеся купцами, и раненые воины были связаны, избиты, в крови. Одни — с вырванными ногтями. Другие — с прожжёнными метками на теле.

— Кто из вас из рода Ашина? — глухо звучал голос Кюль-Барыса. Он весь был забрызган кровью. — Откуда приказ? Кто платил?

Ответа не последовало. Только плевок.

Кюль-Барыс вздохнул.

— На кол, — сказал он и кивнул стражникам.

Стук. Визг. Потом — хрип, захлебнувшийся в собственной крови. Один из пленных завыл — по-звериному, надрывно. Он смотрел, как корчился на колу его товарищ, — и животный страх вырвался наружу.

— Я скажу! Всё скажу! Не убивайте! Пощадите! Мы… прятались в караване! Под фальшивыми досками, под мешками с шерстью! Нас вёл Саргыл — тюрок! Он выжил после резни Ашина! Клянусь, я не знал! Я думал, мы просто идём как охрана! Я не хотел! Я не знал!

Он бился в путах, дергая ногами, и даже не замечал, как остальные пленные отвели глаза — будто от зачумлённого.

Солнце уже зашло, когда хан выбрался из ямы, где допрашивали пленных. Ткань, закрывавшая вход, хлестнула по плечу, пропуская резкий ветер. Он поднял взгляд к небу. Там, в вышине, медленно кружил орёл — свободный, гордый хищник.

Таким был его отец — Элетмиш Бильге-Каган. Тот, кто в прошлом году, в семьсот сорок четвёртом, положил конец угасающей династии Ашина и вознёс знамя нового каганата, провозгласив начало Уйгурского владычества. В те годы степь горела: уйгуры, басмылы, карлуки — союз трёх народов обрушился на Восточнотюркский трон. Победа досталась нелегко. Последний из Ашина, каган Хэлу, пал, обагрив песок своею кровью и ознаменовав конец шести десятилетий правления.

А спустя лунный круг — всего год — враги вернулись. Выжившие воины Восточнотюркского каганата, рассеянные по Согду, Карлукии и Тан, затаились, выждали и сегодня явились — не с конницей и знамёнами, а в подводах и мешках каравана, притворяясь купцами. Ждали часа. И ударили — подло, в спину.

Он стоял и смотрел, как орёл скользит в вышине, пока багряное небо не стало совсем синим. Ему хотелось выть: лучшие воины сегодня пали. А его отец… и он чуть не потерял жену. Но хан не воет. Хан ищет тех, кто послал этих шакалов на его землю. И обязательно найдет.

Те, кто пришли в караванах, были лишь клинком. Но чья рука сжимала рукоять? Кто дал золото — купцам, воинам, кузнецам? Кто ждал сигнала за пределами степи? Карлуки? Кто-то из рода Ашина, затаившийся в изгнании? Или чужая тень — заморский союзник?.. Он сжал кулак до хруста. Пусть враг верит, что ударил в спину и остался незамеченным. Пусть радуется. Сегодня хан хоронит павших. А завтра — начнёт охоту.

В шатре Кагана стояла тишина. Лампа на бараньем жире мерцала неровно, бросая дрожащие тени на войлочные стены. Воздух был густ от запахов — лекарств, крови… и близкой смерти.

На постели — его отец, Элетмиш Бильге-Каган. Грудь вздымалась неровно. Лицо — осунувшееся болезненно исказилось. Рядом на низком табурете дремал охранник, у стены — ещё двое.

Хан присел на корточки. Каган открыл глаза.

— Это ты… сын… — голос был слаб, еле слышен. — Баянчур…

Тот лишь кивнул. Пальцы отца — холодные — нашли его ладонь. Он сжал их, крепко.

— Не дай… им распылить всё… что мы собрали, — выдохнул старик. — Враги… не только снаружи. Смотри… и внутрь.

Глаза снова затуманились, дыхание участилось.

— Отец…

Каган чуть приподнял руку — будто хотел благословить, но сил не хватило. Она упала. Лишь взгляд на мгновение прояснился. В этом взгляде было всё: гордость, страх, любовь и прощание.

— Я справлюсь, — тихо сказал Баянчур.

Он не знал, услышал ли его отец.

Баянчур откинул полог юрты лекаря. Внутри было сумрачно и тихо, лишь горел в глиняной лампе жирный фитиль, источая терпкий запах трав. Повсюду были развешаны травы и коренья, а на низких столах громоздились чаши с мазями, бинты и сосуды с зельями. У стены — несколько лежанок. На одной из них сидел Таскиль.

Он был бледен, правая рука и нога перевязаны. Но спина — прямая, подбородок — высоко. Настоящий багатур.

— Хан, — тихо произнёс он и попытался привстать, но Баянчур махнул:

— Сиди. Говори. С самого начала.

Таскиль сглотнул, голос хриплый, но речь — чёткая:

— Когда ты отдал приказ увезти хатун, мы повели её к шатру Кюль-Барыса. Но… она всё оглядывалась, а когда увидела, как кагана отрезают и как наши гибли. — Он тяжело вдохнул. — Она остановилась. Сказала, не уйдёт. Не могли силой, но… она хатун. Её слово, как и твоё — закон.

Хан не ответил. Только склонил голову, слушая.

— Взяла мой лук. Встала за шатром. Я дал команду прикрывать. Она… стреляла. Метко, как степная охотница. Я таких не видел.

— Ты был с ней всё это время? Почему она была в крови? — хрипло спросил Баянчур.

— Был. Пока не ранили. Помню, как убил всадника, но он успел проткнуть мне ногу копьём. Последнее, что помню — её руки и как она тащила меня в укрытие. Перевязывала. Говорила «иди, иди». Мы шли куда-то.

Он опустил глаза.

— Очнулся уже у шатра… вашего. Она вышла с кувшином и перевязала, а потом велела сидеть и ушла в шатёр… а я остался у входа с копьём, охранять. Прикрыл глаза… то ли уснул, то ли провалился. А когда открыл — ты стоял передо мной. Сражение было кончено.

— Где вы были, когда она стреляла?

— За шатром совета. Там, где бочки и котлы. Получилось хорошее прикрытие. И виден был весь склон, где кагана окружали. Её стрелы спасли ему жизнь. — Он посмотрел прямо хану в глаза. — И мне тоже.

Молчание повисло между ними, лишь где-то в углу потрескивали угли. Раненые воины, затаив дыхание, прислушивались к беседе.

— Я не знаю, откуда на ней было столько крови, — тихо добавил Таскиль. — Когда очнулся — её одежда уже была вся в крови. Лицо. Руки. Но лицо было спокойным. Она не дрожала, двигалась ровно. Вот я и подумал, что… не её кровь. — Он снова вздохнул. — Я бы хотел сказать, что я спас её. Но это она спасла меня. И кагана. А значит — за мной теперь её боручлык. Долг жизни. И ещё… — он замолчал, хмурясь. — надо стрелы подсчитать. Я приказал отдать ей все стрелы, что у нас были с собой. Перед тем как меня ранило, ни одной не осталось. Все ушли в цель.

Хан молча кивнул. Постоял, затем повернулся к выходу.

— Живи, багатур.

Уже отодвигая полог, он бросил через плечо:

— Когда встанешь — станешь у её шатра. Будешь отвечать за её охрану. С этого дня ты — её щит. Жизнь за жизнь.

Таскиль приподнялся, опираясь на локоть.

— Это честь для меня, хан. Как клялся — так и исполню. Слово даю.

Хан задержал на нём взгляд, потом отвернулся и, отодвинув полог, вышел в сгущающиеся сумерки.

Баянчур шёл через обугленную ставку — туда, откуда, по словам Таскиля, она стреляла. Краем глаза замечая следы боя, он шёл, как хищник по следу, и сердце билось глухо. За шатрами совета было пусто. Он обогнул котлы, обошёл бочки… и замер.

Тело.

Лежало на боку, почти скрытое перевёрнутой корзиной и шкурой. Кожа — смуглая, волосы заплетены в тугие тюркские косицы. На запястье — обрывок ленты с племенным знаком.

Хан медленно опустился на корточки. Осмотрел раны.

Не было ни одного чистого, точного удара. Всё — рваное, неровное. В бок и в горло— косо, под углом вверх как если бы держащий оружие был низкорослым. В грудь — не в сердце, а сбоку, вслепую, откуда торчал уйгурский ятаган.

Он знал, как убивают багатуры. Удар, максимум два. Один — в шею. Один — в сердце. Почти без крови — всё уходит внутрь.

А здесь… всё иначе.

Следы борьбы. Земля взрыта, как будто кто-то упал, сопротивлялся. Царапины на коже убитого от ногтей. Баячур был уверен — этот убит не Таскилем и не его воинами, а его женой.

Она сражалась. Не как воин. Как женщина, у которой не осталось выбора. До последнего. Он увидел на траве походный лук уйгуров. И — рядом — пустые колчаны. Он насчитал пять.

Баянчур встал.

Теперь он знал, чья кровь была на ней. Откуда пятна на её лице, волосах, груди. Она её пролила. И всё внутри него сжалось. Гнев — исчез. Осталась тишина. И благодарность. Он склонил голову. Благодарил Тенгри — за то, что не отвернулся. Умай — за то, что сберегла его жену. И предков — за то, что шепнули ему в то утро: не уходи.

Он выдохнул, развернулся, глядя в сторону шатра, где спала она, его хатун… его волчица.

В шатре Кагана собрались самые преданные: Толун, Кюль-Барыс — седой, с ястребиным взором; трое старших багатуров; воевода Хурил-Таш, ещё не сменивший окровавленную одежду, и юный сын Туглука, пришедший вместо раненого отца.

Баянчур сидел прямо, не опуская взгляда.

— Согдийцев из каравана, — сказал он, — всех — допросить. Выяснить: что знали, кого везли, чьё золото. Женщин и детей — в отдельный шатёр, разговорить. Без крови. Пока не разберёмся.

Хурил-Таш кивнул.

— Будет сделано, мой хан.

— Тумасы, — продолжил хан, — старые союзники. Гонец кагана сообщил, что не будет ни мехов, ни соли, ни обещанных жеребцов. Что старейшины отказались признавать власть Кагана. И будто у них — гость. Изгнанный тудун — племянник моего отца и предатель.

Он сделал паузу.

— Гонца и его семью — под стражу. Пока не выясним, лжёт ли он.

— Разведка? — спросил один из багатуров.

— Уже отрядил. Трое лучших. Их цель — узнать, что происходит у тумасов.

Кюль-Барыс медленно поднял взгляд:

— Ты думаешь, за нападением — стоит опальный тудун?

— Я думаю, — тихо сказал хан, — что это может быть как тудун, так и император Тан. Он уже не раз поддерживал проигравшего, чтобы не дать вырасти сильному. Возможно они приютили одного из наследников Ашина и держат его при себе, как оружие в ножнах — ждут момента. Шантаж или война — им всё равно. Им нужно, чтобы племена грызлись между собой. А потом… как шакалы… приберут то, что останется.

Наступила тишина.

— Я поеду? — спросил Кюль-Барыс.

Хан утвердительно кивнул.

— От Каганата. С посланием принцессы. Поедешь не один — с охраной. Борама возьмёшь. Он не только клинком владеет — у него язык гибкий. Согдийцев знает, тюрские корни у него. Может и добудет то, что силой не вытащить.

Он обвёл всех взглядом.

— Если династия Тан играет против нас — мы должны знать наверняка. А не гадать.

В этот момент в шатёр вошёл стражник, приложив кулак к груди.

— Хан, гонец с заставы. Пришло письмо. Для принцессы. От советника императора.

Баянчур протянул руку и медленно убрал письмо во внутренний карман халата.

— Я сам передам. Никому — ни слова.

— Как прикажешь, — склонился стражник.

Когда все вышли, Баянчур остался с Кюль-Барысом. Хан сломал сургуч, развернул свиток, затем протянул письмо советнику.

Кюль-Барыс пробежал глазами строки. Его губы сжались в тонкую линию. Он указал на одну из фраз и, не поднимая взгляда, тихо прочёл:

— «Да пребудет с ней благоденствие. Её добродетельность и верность достойны хвалы. Не забыла ли она, кому обязана жизнью в день, когда упокоилась её мать?»

— Они шлют благословение, как угрозу, — наконец сказал Кюль-Барыс.

— Думают, я не пойму. Думают, дотянутся до неё, пока я занят войной. — тихо сказал хан.

Он сжал кулак — до побелевших костяшек. Потом медленно разжал, словно возвращая себе контроль.

— Трон Чанъаня решил дотянуться до моей жены. Ошибаются — её я им не отдам. Они просчитались.

К исходу дня ветер стих над ставкой. Наступила тревожная тишина, в которой каждый звук казался громким: храп лошадей, потрескивание факелов, глухие шаги часовых.

Раненых собрали и распределили по шатрам. Дети и подростки помогали старшим: носили бурдюки с водой, мешки с чистыми повязками, вёдра золы и углей — обжигали ножи, чтобы не занести заразу при перевязке. Женщины сновали между юрт с мисками воды и пучками шерсти для перевязей. Врачевал шаман Найман. Ему помогали двое старших из рода арбанов — разбирающиеся в травах. Тяжёло раненных клали в шатёр лекаря.

Тела убитых собирали отдельно. Их омывали, закрывали глаза, клали на спины, если позволяла рана. Кто из воинов мог стоять и ходить — шептал молитвы, славил имена. Не хоронили — ждали рассвета. На ночь их укрыли шкурами. Возле каждого клали оружие, ставили чашу с кумысом, иногда — медный нож или бронзовую монету, готовя в путь вечности.

Воины очищали себя в молчании. Обтирались пучками трав, умывали лица, оттирали кровь и пыль с оружия. Мечи и луки окуривали дымом полыни. Один из багатуров тихо сказал: «Чтобы дух убитого не остался на лезвии». Другой добавил: «Чтобы не звал во сне».

У шатра совета командиры один за другим докладывали Баянчуру, кто пал, кто отличился. Хан слушал, не перебивая. Называл тех, кто будет награждён: за выносливость в бою, за храбрость перед лицом смерти и за то, что не дрогнули, когда падали товарищи.

Отметил и тех, кто остался в строю, несмотря на раны. Даже двух мальчишек назвал — тех, кто, пока мужчины сражались, таскали воду и сбивали пламя с шатров.

Потом замолчал. И добавил тихо:

— Имена павших — записать. Чтобы каждый знал, чьей кровью сегодня спасён Каганат.

Хан также велел очистить территорию до рассвета, удвоить часовых, уведомить племена союзников, воинам — не пить хмельного, до тех пор, пока жизнь в ставке не вернется в привычное русло. Терять бдительность сейчас опасно.

Разведка ушла в ночь: один отряд — к роду тумасов. Второй — под видом вежливого посольства — во главе с Кюль-Барысом и Борамом направился в империю Тан, увозя письмо от жены хана с благодарностью за свадебные дары. Ли Юн написала его ещё тогда, когда в ставке гостил посол из Поднебесной, привёзший шёлк, нефрит и золото. Письмо это хан так и не передал. Почему — сам до конца не понимал. То ли не доверял тогда своей жене. То ли ревновал к Ли Шэню. С тех пор письмо хранилось при нём. А теперь — его час настал.

Когда день окончательно угас, воины зажгли огни. Сели в круг — молча скорбя. Кто-то пел вполголоса старые песни. Кто-то рассказывал, как погиб их товарищ — не жалуясь, не плача.

И все говорили о ней.

— Говорят, стреляла метко. Одна. Спасла Кагана. — Это звучало просто, почти буднично. Но в голосах был оттенок уважения.

— … пока стрел, говорят, не осталось, — хрипло проговорил багатур. — Все, до последней, в теле врагов.

— Сколько их было? — спросил кто-то.

— Сто двадцать пять.

Молчание.

— Младший сын кузнеца с братьями собирали после боя. Лазили тут повсюду, считали перья — синие, значит личная охрана хана. Говорят, нашли пять пустых колчанов. Ни одной стрелы не осталось.

У огня притихли. Треск дров казался неестественно громким.

— Не женщина, а бортекюз бэре. Волчица с острым глазом, — наконец сказал кто-то.

И никто не возразил.

Сам Баянчур заходил в шатёр дважды за вечер — убедиться, что с женой всё в порядке.

У входа было темно, только ткань полога слегка колыхалась на ветру. У порога — дары: мази с полынью, сушёное мясо, кувшины с укрепляющим настоем, снадобья. Кто-то положил оберег, кто-то — горшочек с мёдом, кто-то — простое украшение. Никто не спрашивал вслух. Но по тому, как росла кучка подношений, было заметно: волнуются. За свою хатун.

А она… Пока её имя обрастало легендами у ночных костров, а воины вспоминали каждый её выстрел, каждый шаг — она спала. Крепко. Без снов. Не слыша ни песен, ни шагов часовых.

Пока ещё не зная, что этой ночью её имя стало частью предания.