Глава 2.

* Алина *

* 

Меня выписали рано утром. Медсестра аккуратно помогла одеться, все происходило с таким деликатным сочувствием, словно я была стеклянной. Врач долго говорил, явно не желая меня отпускать без самых подробных наставлений. Просил быть осторожной, ограничить активность, не перегружать себя, особенно электроникой: никаких телефонов, планшетов, телевизора поменьше. Лекарства строго по расписанию, повязки менять дома, по его инструкции. И, главное, приезжать на осмотр дважды в неделю.

 Я кивала, как отличница, хотя даже самые простые правила нашей жизни пока что казались непонятными.

Максим ждал в коридоре, и когда я вышла, он сразу поднялся с кресла. Смотрел так, будто не верил, что я действительно иду. Я шла медленно, сдерживая каждое движение, чувствуя себя глупо и неуверенно, как будто училась ходить заново. Он шагнул ко мне, желая подхватить, как сделал бы любой заботливый муж, но вовремя остановился. И я оценила это больше, чем любые слова. Не потому, что не нуждалась в поддержке — нуждалась, еще как. Просто потому, что он дал мне пространство, дал мне возможность привыкнуть к нему без какого-либо вынужденного контакта.

На улице было неожиданно тепло. Максим открыл передо мной пассажирскую дверь и помог сесть.

 Машина была словно из другого мира. Кожаный салон, мягкий запах чего-то дорогого и почти неуловимого, огромный простор и сиденье, в которое я буквально провалилась, утопая в комфорте. Это была не просто дорогая машина, в ней все было про удобство.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно, глядя, как мимо проносится город, и все казалось чужим. Я не возвращалась домой, а уезжала куда-то в новую жизнь, в которой мне еще только предстояло разобраться, кем я вообще являюсь.

Максим держал руль одной рукой. Время от времени я ловила на себе его внимательный взгляд. Он хотел что-то сказать, это чувствовалось, но не говорил. И я не говорила. Молчание между нами было плотным, но не враждебным. Просто осторожным.

— Ты… ты всегда водишь сам? — вырвалось у меня. Голос звучал тихо, чуть хрипло. В новом теле еще было слишком непривычно говорить.

 Максим повернул голову, краем губ усмехнулся и ответил после небольшой паузы:

 — Почти всегда. Нравится контролировать дорогу.

 Я кивнула, хотя в его словах услышала куда больше, чем просто про вождение.

— Машина… удобная, — добавила я, чтобы не дать разговору затихнуть.

 — Рад, что нравится, — сказал он чуть мягче. — У нее подвеска хорошая. Не трясет. Надеюсь, тебе комфортно.

 Он тянулся ко мне своим вниманием и заботой, от этого было неуютно и тепло одновременно, как если бы чужой человек, совершенно незнакомый, вдруг оказался самым чутким и понимающим среди всех близких тебе людей.

Я отвернулась к окну, боясь, что он заметит, как странно мне оттого, что он рядом. Такой нежный, сдержанный и — как ни странно — родной в этой неловкой тишине.

 Я не знала, как быть его женой, но я знала точно — сейчас я слишком устала, чтобы думать о будущем. И он, похоже, понимал это, поэтому не давил. Оставалось надеяться, что его терпения хватит надолго.

Когда мы свернули с асфальтированной дороги и медленно покатились по ухоженной гравийной дорожке, мое сердце начало биться быстрее. Впереди вырос дом — высокий, светлый, трехэтажный особняк с большими окнами, черепичной крышей и аккуратным крыльцом. Он не был вычурным или напоказ богатым, напротив, в его архитектуре чувствовалась какая-то сдержанная, уверенная простота.

 Вокруг — ровный зеленый газон, пара кленов по краям, кусты лаванды вдоль дорожки и небольшая стеклянная пристройка сбоку, кажется, оранжерея. И даже открытый бассейн с той самой идеальной голубой водой, как на картинках! Уличная мебель — лежаки, зонт, кованый столик — казались не «показушными», а вполне настоящими, хоть и ранее мне недоступными.

Я остолбенела.

Это было похоже на кадр из «Отчаянных домохозяек» или какого-нибудь другого глянцевого сериала, который я любила смотреть по вечерам, закутавшись в плед и мечтая не столько о богатстве, сколько о стабильности. О жизни, в которой можно пить кофе поздним утром на какой-нибудь красивой веранде (пусть и не своей) и никуда не торопиться. Где есть сад и муж, который сам водит машину и заботится о тебе.

 Тогда казалось, что такие люди живут где-то за тридевять земель, где-нибудь в Америке. Но вот я здесь, сижу в кожаном кресле машины, и этот роскошный дом вроде как мой.

Максим притормозил и выключил двигатель.

 — Ну что, приехали, — сказал он, поворачиваясь ко мне.

Я не ответила, во рту пересохло. Я продолжала смотреть на дом, чувствуя что-то странное. Из ниоткуда возникло ощущение,что я уже была здесь.

 Я знала, что за этим крыльцом расположилась прихожая с высоким потолком и лестницей, и слева кухня, большая и светлая, с окном над раковиной, как в пинтересте. Я знала, что на втором этаже спальни, а на третьем — детская с восхитительным мансардным окном.

 Я все это знала, хотя видеть этого раньше не могла. Или все-таки могла? Кто сегодня вернулся в этот дом — Алина или Лена?

Но вообще я будто бы видела этот дом во сне.

 Нет, не будто бы. Точно видела. Я попала в какую-то сложную, непонятную шутку, где все уже происходило, но не с тобой.

Максим открыл дверь и подал мне руку, помогая выбраться из салона.

 Я встала медленно — ноги еще не до конца слушались, тело казалось не моим (хотя, оно на самом деле было не моим), но взгляд не отрывался от дома.

 — Ты в порядке? — спросил он тихо.

 Я кивнула:

 — Просто дом красивый. И знакомый. Я его уже видела.

 — Знакомый? — мужчина удивленно поднял брови.

 — Наверное, потому, что я здесь жила, — поспешила я поправиться, едва не сболтнув что-то глупое. — Все это кажется привычным.

Он чуть улыбнулся.

 — Я надеялся, что тебе будет комфортно. Мы не успели толком… — он запнулся, — насладиться домом вместе.

 Я только кивнула, чувствуя, как неуютно и одновременно странно тепло сжимается сердце.

Мы направились к крыльцу, и я заранее знала, в какую сторону открывается дверь. Я знала даже, что за ней будет аромадиффузор будет пахнуть ванилью, а лестница — свежей древесиной.

И все это пугало едва ли не больше, чем собственная оставленная жизнь.

Дом встретил нас мягким полумраком и ровно тем ароматом, который я и ожидала почувствовать. Я вошла нарочито медленно, как будто боялась потревожить чью-то память, оставшуюся в этих стенах.

 Шаг — и вот она, лестница с широкими ступенями. Шаг — и кухня слева, белая, просторная, с этим чудесным окном над мойкой, в которое сейчас струился теплый свет. Я все знала. Не в смысле «помнила», а именно знала.

 Каждый проход, каждый поворот, даже узор плитки у входа — все это отозвалось внутри меня странным ощущением дежавю, но все равно было чуждо.

Дом, каким бы уютным он ни был, казался роскошным до абсурда. Полы — паркет, покрытый коврами в приглушенных, дорогих оттенках. Стены — с картинами, явно настоящими, не репродукциями. Пледы на креслах, из тех, что стоят нескольких месячных стипендий, а то всех разом. Даже вешалка у двери, кованая, винтажная, будто из старинного бутика.

 Я чувствовала себя, как человек в музее или в чужом сне. Где ты вроде как персонаж, но все же лишний.

— Максим… — я остановилась, оборачиваясь к нему. Он как раз ставил мои сумки у лестницы.

Он поднял голову:

 — Да?

— У тебя… у меня есть планшет? Или телефон. Или ноутбук. Мне очень надо что-то проверить. Что-нибудь простое. Я хочу убедиться, что этот мир настоящий. Что я не сошла с ума. Или хотя бы понять, где я и кто.

Он подошел ближе, глаза мягкие, понимающие:

 — Доктор просил пока не перегружать себя техникой, ты помнишь? Глаза, нервная система, адаптация…

— Я помню, — быстро сказала я, чуть виновато. — Я не буду долго. Просто… Пожалуйста.

Максим кивнул:

 — Хорошо. В комоде у входа твой телефон. Он лежит в подставке. Чехол с цветами, ты его расписывала сама, — он задержался взглядом на моем лице, и что-то в нем дрогнуло. — А ноутбук в спальне, в тумбочке. Там же ключ от твоей мастерской.

— Мастерской?

— Той, где ты рисуешь. Твоя мастерская, Лена. Ты проводила там почти все время, когда Варя в садике, — он замолчал, как будто испугался, что сказал лишнего. — Я могу тебе показать потом. Когда захочешь.

Я кивнула, слова показались лишними, всего и так было слишком много.

— Располагайся в нашей спальне, — сказал он чуть позже, провожая меня на второй этаж. — Я устроюсь в гостевой, не хочу тебя смущать. Все слишком… новое, я понимаю.

Я снова кивнула, не найдя в себе сил ни спорить, ни благодарить. Просто прошла по коридору к спальне, все так же удивляясь тому, как заранее знала расположение комнат. За дверью скрывалась светлая комната с широкой кроватью, уютным креслом у окна и тумбочкой с двумя книгами и вазочкой с сухими лепестками роз.

Я села на край кровати, опустив руки на колени. Меня одолевала усталость, мир казался слишком большим, слишком реальным, и одновременно искусственным. Как будто вся эта красивая жизнь вот-вот рассыплется, если я моргну слишком резко.

Я вытащила ноутбук из тумбочки, поставила его на колени, нажала на кнопку. Экран вспыхнул, замигал и выдал окно с паролем.

 Четыре кружочка и ни малейшего понятия, что туда ввести.

Я уставилась в экран и вдруг почувствовала, как к горлу подступает что-то плотное и жгучее.

 Паника? Грусть? Неуверенность?

 Нет, это было что-то другое. Бессилие, самое страшное чувство из всех, что я испытывала. Я сидела в спальне, в доме, который будто бы знала, но не понимала, кем в нем должна быть. И даже гребаный ноутбук теперь отказывался со мной разговаривать.

Пришлось идти за паролем.

Я вышла в коридор и остановилась у соседней двери, догадываясь, что за ней и находится гостевая спальня, куда Максим пообещал переселиться. Стучать показалось странным, будто я в гостях у соседа, а не в доме, где, по его словам, когда-то жила. Я все же негромко, но настойчиво постучала.

— Входи, — отозвался он почти сразу, голосом немного хриплым, будто только что пил воду и едва не поперхнулся или молчал слишком долго.

Я открыла дверь. Комната оказалась уютной, и хотя обставлена не так роскошно, как основная спальня, но в ней было что-то теплое. Максим сидел на краю кровати, босиком, с запущенным ноутбуком на коленях — как и я минутой ранее. Он оторвался от экрана и посмотрел на меня внимательно, будто сразу понял, зачем я пришла.

— Прости, — начала я с порога. — Я не могу включить ноутбук. Не знаешь ли ты, случайно, пароль?

Он смотрел молча секунду, другую, а потом коротко бросил:

— День свадьбы.

Я замерла, ожидая продолжения. Но ничего не последовало, он просто смотрел на меня, спокойно, с той же неизменной мягкостью, но молчал. Только спустя мгновение в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на осознание.

— Ты не помнишь, да? — уточнил он тихо, почти с извинением.

Я покачала головой.

Он вздохнул и встал, отложив свой ноутбук в сторону:

 — Десятое апреля. Десять-ноль-четыре. Попробуй.

Я поблагодарила кивком головы и, не говоря больше ни слова, вернулась в спальню. Снова устроилась на кровати, поставила ноутбук на колени. Пальцы заплясали по клавишам: один, ноль, ноль, четыре, Enter.

 Экран на мгновение потемнел и снова включился. Я увидела рабочий стол с каким-то морским пейзажем, папки с привычными названиями: «Фото», «Работа», «Рисунки».

Я сделала глубокий вдох и открыла браузер. Руки дрожали, когда я набирала знакомый адрес почтового сайта. Затем мой логин, пароль тоже мой, из той жизни, где я была студенткой и рисовала ночами под звуки старого вентилятора. Нажала «Войти».

И почта открылась.

Никакой ошибки, никакого «неверный пароль». Меня пустило. Это на самом деле была я. Меня действительно звали Алиной. Я существовала. Моя память была не выдумкой, не сном, не следствием травмы. Все, что я помнила о себе, было настоящим.

Входящие встретили меня рутиной: рассылки с книжных сайтов, реклама художественных курсов, два старых письма из блога одногруппницы, которую я когда-то добавила в «Избранное». Ничего значимого.

Я медленно выдохнула и вышла из аккаунта. Закрыла ноутбук.

Смысла в расспросах не было. Я нашла главное — доказательство.

 Я все-таки не сошла с ума. И этого, пожалуй, в этот день было вполне достаточно.

* Максим *

*

В гостевой спальне стояла тишина, слышалось только легкое гудение вентиляции и редкие щелчки клавиш под моими пальцами. Я сидел на кровати с ноутбуком, уже битый час пытаясь разобраться с заваленной почтой, срочными задачами, просроченными контрактами. После аварии все встало. Я выключился из жизни, выдернутый с корнем и выброшенный в совершенно иную реальность, ту, где человек, которого ты любишь, не узнает тебя.

Каждое письмо в почте казалось неважным. Все это — партнеры, счета, встречи — блекло перед образом Лены, лежащей в стерильно белой больничной постели, с пустым взглядом, будто мир вокруг нее исчез. Только мне приходилось возвращаться в реальность, к делам и к рутине, как будто ничего не случилось.

Когда в дверях появилась она, я почувствовал странную дрожь, как от слишком чувственного взгляда на первом свидании, как от чего-то неуместного и в то же время такого нужного. Ее походка была осторожной, неторопливой, как будто каждое движение давалось с усилием.

— Прости, — сказала она тихо. — Я не могу включить ноутбук. Не знаешь ли ты случайно пароль?

Я отвел взгляд от экрана. Не знаю, почему, но ответ пришел автоматически, как по инерции.

— День свадьбы, — бросил я почти машинально.

И только когда я понял, что тишина затянулась, то поднял глаза и посмотрел на нее. Лена стояла, не моргая, не дыша, как будто ждала еще чего-то.

Конечно. Как я мог забыть? Она же ничего не помнила.

— Ты не помнишь, да? — выдохнул я, уже мягче, с тяжестью в голосе. Как будто вновь потерял ее. И, видимо, мне еще придется терять ее снова и снова.

Она покачала головой.

Я сглотнул и сказал:

— Десятое апреля. Десять-ноль-четыре. Попробуй.

Она кивнула и молча ушла, так же тихо, как и пришла.

Я остался сидеть, глядя в экран, не видя уже ни строчек писем, ни цифр. Только стыд, ком вины под кожей, где-то в районе сердца. Черт, почему я сказал это так? Почему будто бы обиделся, на то, что она не помнит собственную свадьбу?

Она ведь не помнит не только это. Она как будто заново очнулась в этом теле, с новым сознанием, с голосом моей Лены, но с каким-то другим светом в глазах. Я пытался быть спокойным, вежливым, заботливым. Но все внутри меня разбивалось и я чувствовал только боль, усталость и растерянность. Складывалось ощущение, что я чужой в этом доме и в ее жизни.

Я долго сидел, вглядываясь в пустой экран, пока не осознал, что держу ноутбук на коленях просто так, машинально. Все внутри кричало, что мне нужно быть рядом с ней. Не как сиделка, конечно, а как муж, как человек, который, возможно, еще может вернуть ей что-то родное через запахи, вкусы. Через привычки, которые раньше были нашими.

Я закрыл ноутбук. Работа подождет, семья — нет.

Я поднялся, прошел по коридору и спустился вниз по лестнице. Кухня встретила меня идеальной чистотой — помощница приходила пару раз в неделю, чтобы дом не утонул в пыли и хаосе, но кухня всегда была нашей территорией. Именно здесь, по воскресеньям, мы готовили вместе. Что-то простое, но с претензией на уют и вкус.

Я поставил воду на плиту, достал яйца — свежие, фермерские, они всегда были в холодильнике по умолчанию. Варить яйца пашот я научился именно с ней. Лена смеялась, когда у меня впервые все растеклось. Потом мы вдвоем вывели идеальную формулу: кипяток, уксус, воронка, сделанная ложкой, и ровно три минуты на слабом огне. Сейчас руки сами делали все, мне почти не нужно было напрягаться.

Пока яйца плавали в едва заметном вихре воды, я поджарил спаржу. Немного оливкового масла, чуть морской соли, капля лимонного сока — вроде все просто, но аромат… Аромат напоминал атмосферы утреннего кафе в Провансе. Пара ломтиков чиабатты в тостере, идеальное хрустящее дополнение.

Нашел чай с мятой и лепестками апельсинового цвета. Лена его любила, запах у него был тонкий, как утро в саду. Заварил в небольшом чайничке, который она когда-то привезла из поездки. До сих пор помнил: «У него носик, как из мультика!» — смеялась она.

На блюде оказались тонкие ломтики манго, клубника и груша — все куплено заранее, чтобы было что-то легкое, если она вдруг захочет есть.

Я накрыл стол у окна, выходящего в сад. Открытая дверь впускала свежий воздух, доносила запах сирени с дальнего куста и пение птиц. Хотелось, чтобы ей было спокойно. Чтобы здесь, среди этих простых удовольствий, она почувствовала себя хоть чуть-чуть дома.

Я взглянул на аккуратно сервированный стол: тарелки с яйцами и спаржей, чашки с дымящимся чаем, фрукты в керамической миске. Все выглядело просто. Но в этой простоте и была вся наша прежняя жизнь. Или то, что от нее осталось.

Теперь оставалось только позвать ее и надеяться, что она захочет разделить этот поздний завтрак со мной.

Я поднялся по лестнице, постучал в дверь спальни, но она была приоткрыта, и я заглянул внутрь, не дождавшись ответа.

Лена лежала поперек кровати, будто упала вот так и не захотела двигаться. На ее коленях покоился закрытый ноутбук. Она открыла глаза, заметила меня и почти мгновенно села, собираясь встать, но резкий жест выдал слабость, лицо исказилось от боли или, может, просто от неловкости.

Я чуть не шагнул к ней, готовый поддержать, но вовремя остановился. Она справлялась, и я не имел права отнимать у нее эту возможность.

— Я приготовил перекусить. Ты ведь тоже еще не завтракала, — сказал я мягко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спускайся, если захочешь.

Она кивнула, не глядя на меня, сделала паузу, а потом вдруг сказала:

 — Знаешь, что странно? Я помню, где кухня.

Голос ее был почти удивленным, без тени укора, но все внутри у меня все равно сжалось. Простой факт, без обид, а звучал так, будто я лишний, а дом чужой для нас обоих.

Я молча кивнул и, не дожидаясь, вышел, оставив дверь все также слегка приоткрытой. Признание, даже такое маленькое, я воспринял как просьбу: «дай мне немного времени».

Спустился вниз, убрал лишнее со стола, поправил тарелки, снова взглянул на все, что приготовил, неловко поежился. Наверное, перебор. Спаржа, яйца пашот, мята с лепестками цветов. Все это вдруг показалось претенциозным.

Но она пришла и пришла быстро, гораздо быстрее, чем я ожидал. Я обернулся, услышав ее шаги. Лена стояла на пороге кухни и смотрела на накрытый стол широко раскрытыми глазами. Как ребенок, впервые увидевший витрину с пирожными.

Я не знал, что сказать, растерянно провел рукой по волосам и зачем-то извинился:

 — Я… особо времени не было, просто постарался сделать то, что ты любишь.

Глупо, прозвучало как будто это оправдание, но других слов не нашлось.

Она села напротив, осторожно, словно боялась проснуться после слишком яркого сна. Взяла вилку, попробовала яйцо, спаржу. Я наблюдал за каждым ее движением, стараясь не выдать, насколько напряженно вглядываюсь в выражение ее лица.

— Это… — она отложила вилку и посмотрела на меня, будто удивленно. — Это действительно вкусно. Я думала, что спаржа горькая. А она… она напоминает сладкий горошек.

Я едва заметно усмехнулся и опустил взгляд:

 — Ты всегда так говорила. Точнее, сперва тоже думала, что не любишь, а потом… в общем, привыкла.

Она не ответила, только продолжила есть. Мы какое-то время молчали, но это молчание было другим, почти уютным. Все-таки разделенная трапеза сближает людей. Я начал говорить. О чае, о мяте, которую она сама сушила прошлым летом, о хлебе, который мы вместе пекли в ту длинную зиму, когда Варя была совсем маленькой. Поймал себя на том, что говорю не для проверки, не в надежде услышать подтверждение, что она помнит. Я просто хотел, чтобы она узнала больше.

Но вдруг она замерла. Взяла чашку, не отпивая, и тихо спросила:

— Максим… ты же говорил про дочь. Где она?

Я не сразу ответил. Ком, который, как я надеялся, почти исчез, снова встал в горле, и все звуки вокруг стали тише. Я опустил глаза на стол, рассматривая белую керамику тарелки, зеленый отвар в чашке. Все показалось неважным. Воспоминания о свадьбе, о завтраках, тем более о чертовой спарже — все это ничто рядом с этим вопросом.

Как можно забыть ребенка?

Каково это — понять, что у тебя есть дочь, но ты не помнишь ее лица, ее голоса, как она плачет и смеется. Как она говорит «мама».

И каково будет Варе, когда она вернется и увидит, что мать смотрит на нее, как на незнакомку.

— Варя у бабушки с дедушкой, — наконец сказал я. — У моих родителей. Мы подумали, что тебе нужно сначала немного восстановиться. Привыкнуть ко всему.

Лена в очередной раз за этот день молча кивнула, видимо, не найдя слов, и я снова понял, как мало могу для нее сделать.