35. За взмахом крыльев белых в закатной пене дня

Аяна обернулась, с изумлением отрывая взгляд от заблестевших, как залив на рассвете, ярких глаз Ригреты, и проследила за направлением её взгляда.

– Добрый вечер, уважаемые, – сказал Конда, подходя к ним откуда-то сбоку. – Вы впечатлили меня.

Аяна взглянула ему в глаза, и его зрачки расширились, будто приглашая окунуться в знакомую ей искрящуюся звёздную бездну.

– Кир не желает представиться? – подняла она бровь, и он повторил это движение, склоняя голову к плечу в зелёном бархатном камзоле.

– Пока не желает, – сказал Конда. – Всему своё время, о дева ондео, прекрасная и безжалостная, как силы природы.

– Кир видел всё... представление? – не теряя надежды, спросила Ригрета, обнажая в улыбке белоснежные зубки.

– Всё и даже больше. – Конда не моргал, не отводил взгляд от Аяны. – А что, я могу рассчитывать на продолжение... представления? – спросил он вдруг, с интересом поворачиваясь к Ригрете.

– Всё возможно! – потанцевала Ригрета плечами. – Кир заинтересован?

– Более чем, –  хмыкнул Конда, возвращаясь к Аяне. – Более чем.

Ригрета следила за ними с ужасом в глазах, нараставшим, как нарастает высота приливов по мере ежегодного приближения Габо к миру.

– Эй, что ты творишь? – прошептала она, тревожно глядя, как Аяна вкладывает свои ладони в ладони Конды, которые он протянул ей.

– Кира ондео, составишь мне компанию сегодня вечером? – спросил Конда, и глаза его мерцали над зелёным камзолом, как мерцает невозмутимое древнее полуночное небо над зелёной расписной повозкой, продолжающей бесконечное движение по прекрасным арнайским ухабам.

Он поглаживал кисти Аяны большими пальцами, и она дерзко задрала подбородок.

– Твоё предложение заинтересовало меня. Но я должна знать, на что соглашаюсь. Не хочу тратить вечер на пустые разговоры.

– Я тоже не намерен тратить время на разговоры.

Рука Конды обхватила талию Аяны, притягивая к себе так резко, что та выдохнула со стоном.

– Ты тоже впечатлил меня, кир. Я уезжаю с ним, – сказала она, не сводя глаз с Конды, когда тот наконец оторвался от её губ. – Увидимся завтра, Ригрета.

Аяна обернулась на Ригрету, замершую, потерявшую дар речи, и еле сдержала смех от суеверного ужаса, что плескался в глазах той, а Конда развернул её и притянул к себе, целуя в затылок, прижимаясь подбородком к её виску.

– Это... это... – выдавила Ригрета. – Ты... Ты подшутила надо мной?! Вы двое... вы...

– Хотел почувствовать себя ненадолго актёром, – рассмеялся Конда. – Приятно познакомиться. Я Конда. Наслышан о тебе и об остальных.

– Не обижайся, Ригрета, – сказала Аяна, почёсывая висок о пробивающуюся щетину на подбородке Конды.

– Мне следовало раньше догадаться, – буркнула Ригрета. – Просто вспомнить твоего... вашего мелкого. Теперь я понимаю, почему он такой... Такой.

– Хорошенький, – улыбнулась Аяна. – Я помню, как ты назвала его.

Конда вдруг напрягся, и Аяна всем телом почувствовала это. Она встревоженно обернулась, поднимая глаза, и проследила за его взглядом.

– Кейло, – тихо сказал он. – Опять следит. Вон он, спрятался в толпе.

– Мне нужно отойти? – спросила она шёпотом. – Он же... камьер Ормана?

– Останься. Да. В любом случае, он уже видел достаточно.

– Ладно, не буду вам мешать, – сказала Ригрета. – Мне ещё выступать. Аяна, а ты та ещё штучка.

Аяна проводила её глазами и завела Конду в фургон.

– Так вот он какой изнутри, – сказал Конда, озираясь с любопытством. – О, у них тут оружие.

Он вытянул из ножен один из клинков, что стояли в высокой корзине в углу, и взвесил его в руке. Аяна с любопытством смотрела на его движения, на то, как пальцы цепко обхватили рукоять под лепестками чашеобразной гарды.

– Я впервые вижу тебя с оружием, – сказала она тихо.

– Да?

– Да. Харвилл сказал, что оно есть у всех.

– У меня тоже есть. Показать? – улыбнулся он. – Всегда с собой ношу.

– Конда, – смутилась Аяна.

– Я шучу. У меня такой же клинок, и кинжал для второй руки. Хотя, знаешь, в этом относительно мирном болоте, которым стал Арнай, хватило бы и ножа. Сейчас клинки встречаются и узкие, четырёхгранные, но они... скорее для красоты, чем для боя. Те впечатляют, а эти – просто делают то, для чего их ковали. Прямо как твой боевой пропуск.

Он убрал клинок в ножны и прикрыл их полотенцем, свисающим откуда-то с крючка.

– Что будем делать с этим Кейло? – встревоженно спросила Аяна.

– Ничего. Что теперь поделаешь? Пусть скажет, что я связался с актрисой. Это несравнимо лучше, чем если бы я связался с Анвером. Актрисы не сильно вредят репутации, это даже... Айи, ты будешь жить на Венеалме, пока меня не будет?

– Вряд ли. Кимат будет у Иллиры, там Кидемта нам помогает.

– Я так и думал. Добрый вечер, – повернулся он ко входящему. – Я Конда. Полагаю, ты Кадиар.

– Да. – Кадиар вежливо кивнул. – Я глава и создатель этой труппы. Приятно познакомиться.

– К сожалению, мне пока нечем отблагодарить вас за то, что вы проводили мою жену через большую часть Арная. Но, если ты с труппой желаешь сэкономить на постоялом дворе, можешь пожить в доме Нелит на Венеалме. Матрасы мы найдём. Там очаг, на улице есть фонтан, а в конце улицы старая конюшня. Завтра сможете поставить там фургон, я договорюсь. Я вернусь не раньше первой недели сентября, зачем дому простаивать, правда, Айи? – прижал он её к себе. – Тем более что очаг ты уже затеплила, когда грела воду для ачте.

– Обычай? – весело спросила она.

– Да. Сейчас его мало кто соблюдает, потому что жену редко приводят в пустой дом.

– Мы с благодарностью примем твоё предложение, – кивнул Кадиар.

Аяна смотрела, как по очереди заходят в фургон друзья, как Конда тепло приветствует их, пожимая руки и расспрашивая, и её сердце замирало от счастья и одновременно от грусти.

– Рад наконец познакомиться, – сказал Конда, тряся упитанную руку Харвилла. – Ты подарил Аяне родовое имя. Откуда ты взял его?

– Пришло в голову, – рассмеялся Харвилл, и Аяна вспомнила жёлтый кокон света, окружавший их двоих в Чирде, и все остальные минуты их пути, все вместе и каждую по отдельности.

– Я благодарен тебе, – сказал Конда. – Думаю, мы ещё увидимся. А теперь позвольте откланяться. Я уезжаю сегодня. Харвилл, я оставляю тебе один из ключей, раз вы решили воспользоваться домом. Вы легко найдёте его, просто спросите у мальчишек. Айи, я на экипаже. Пойдём, проводишь меня.

Очаг потрескивал внизу, и в маленькой спальне второго этажа дома на Венеалме в синих сумерках было, за исключением этих звуков, совсем тихо.

– Ты ещё не уехал, а я уже тоскую.

– У тебя тут теперь много друзей.

– Ты уверен, что катис Эрсет не будет против?

– По его письму я понял, что он отдаёт дом в моё полное распоряжение. Думаю, я выкуплю его позже, когда мы разберёмся с основной суммой. Он был моим грязным логовом, но теперь у меня связано с ним слишком много воспоминаний. Что-то мне подсказывает, что он не будет пустовать. Ты очень быстро обзаводишься друзьями. Я видел, как Харвилл боялся дышать на тебя, когда поправлял твои волосы.

– Это потому, что я упрекнула его за выпивку. Так ты с самого начала был там? Ты не ревнуешь меня к Харвиллу?

– Да. Я приехал почти сразу после тебя. Не хотел тебе мешать. А ещё мне было любопытно. Я не ревную тебя. Ну только если совсем чуть-чуть.

Он отстранился и переложил пряди голубых волос с плеч за спину Аяны.

– Ты произвела на меня неизгладимое впечатление. На всех, кто видел. Ты была безжалостна, как силы Габо, которые сдвигают океан.

Он перевернулся, всем телом прижимая её к постели.

– Ты раздавишь меня, – простонала Аяна, пытаясь дышать. – Конда...

– Это не так легко сделать, – хмыкнул он. – Я пробовал, и не раз. Может, я до этого плохо старался?

Двухколёсный экипаж подпрыгивал на щербатой мостовой, но выбоины стали попадаться реже, потом дорога стала ровной, и Аяна выглянула наружу, отодвигая занавеску.

– Мы уже у порта, – сказал Конда. – У нас ещё есть время.

– Как называется твой корабль?

– "Эйдемас". Вон он, – показал Конда пальцем. – Это не мой. Это корабль одного рода из Дакрии.

Аяна смотрела на три мачты, возвышающиеся над длинной, очень узкой палубой, с широко открытыми глазами.

– Сколько же у него парусов? – прошептала она в ужасе. – Конда, если бы вы к нам пришли на таком, я бы, наверное, до сих пор ткала!

– Мы бы не пришли на таком. Он не торговый. Такие корабли называется копэ, потому что он будто режет волны, и он для срочных дел. При хорошем ветре он делает до двенадцати-тринадцати рандов в час, но он не для перевозки большого количества товара. Твои паруса должны были достаться "Айэне", – со вздохом сказал Конда. – Я распорядился снять их с "Фидиндо" якобы для осмотра. Мастер даже подготовил примерные расчёты. Интересно, где они теперь?

Он взъерошил волосы и потянулся, потом обнял Аяну, утыкаясь ей в висок.

– Ладно. Это дело прошлое. Хотя, конечно, иногда меня гложет некоторая ревность. Я строил шхуну для себя, из лучшего дерева, согласуя каждую мелочь, и мечтал, что покажу тебе мир, которого ты не знала, но ты посмотрела его без меня, а моя шхуна в чьих-то чужих руках, недостроенная, бескрылая.

Он грустно улыбнулся, качая головой, и Аяна прижалась к нему, запуская руки под кожаную безрукавку.

– Я высматривала лишь тебя и колодцы, а видела только колеи дороги, – грустно сказала она. – В пьесах Харвилла столько интересного происходит. Там и драки, и обман, и похищения, и предательства, и какие-то постоянные переплетения событий, и всё это не выходя из одного условного дома и сада, а я прошла весь мир, и основное, что мне запомнилось, это ежедневные, непрекращающиеся поиски воды, еды, попытки развлечь Кимата и... Ты смеёшься, я это чувствую. Да, она, родимая. Я чувствовала, как она приближается, раз за разом, чтобы украсть моё время и силы, а потом оставить меня над лоханью, разбитую, опустошённую, с саднящей истерзанной кожей, у верёвки, обдирающей остатки измученной плоти с моих рук и оставляющей в страхе перед внезапным дождём, но искушающей вечным избавлением, если я вдруг дойду до края. В прохладе и неге масла олли мои почти неизлечимые раны затягивались, но опять она поджидала меня, чтобы терзать снова и снова.

Конда трясся от смеха так, что экипаж вздрагивал.

– Прости, Айи. Это потрясающе. Этот надрыв...

– Это всё Харвилл. Я подражаю ему. Он научил меня приручать слова. Правда, свой болтливый язык я всё никак не могу приручить.

– Я не совсем это имела в виду, – сказала она чуть позже, прислоняясь лбом к его лбу. – Конда, возвращайся до свадьбы Гелиэр, хорошо? Пожалуйста. Мне есть чем заняться, но отпускать снова через неполные три недели после того, как я наконец нашла тебя, очень больно.

– Проводи меня, ондео. Я вернусь к тебе, – сказал Конда, нагибаясь и доставая из-под сиденья большой кожаный заплечный мешок и накидывая потёртый кожаный плащ с капюшоном.

Аяна подняла на плечи свой коричневый плащ и тоже накинула капюшон, закрывая голубые волосы.

– Пойдём. Я провожу тебя.

Каменная кладка стены набережной высилась за их спинами. Маяк на левом берегу моргал ярким глазом, порт негромко шумел, не прекращая ни на минуту свою работу, а они стояли у начала дощатого широкого причала, и Аяна не могла отпустить горячие ладони Конды. Мимо них проходили какие-то люди, в том числе и на "Эйдемас", но Аяна стояла, зажмурившись, и мечтала, чтобы это мгновение остановилось.

– Мне пора, – сказал Конда. – Возвращайся к сыну. Не грусти. Я вернусь.

– Я хочу дать тебе кое-что в дорогу, – сказала с грустной улыбкой Аяна. – Ну-ка, дай ухо. Я сочиняла это в пути, но хранила для тебя. Её ещё никто не слышал.

    Всему отмерен срок,

              всему придёт черёд.

    За взмахом крыльев белых в закатной пене дня

    Шагну я за порог,

              не зная наперёд,

    Куда на этот раз дорога заведёт меня.

    Под звёздами идти

              вдоль краешка воды

    И слышать за спиною лишь скрип родных ворот...

    Не сбиться бы с пути

              мне в поисках звезды,

    Которая меня к тебе по свету приведёт.

    Есть у всего черта,

              отмерен срок всему,

    И рано или поздно закончится мой путь.

    Приду к тебе тогда

              и нежно обниму,

    Ты только моего лица, прошу, не позабудь.

Она напела негромко простой мотив, глядя в темноте на его смуглую шею за воротником светлой рубашки, не находя сил отвести взгляд от краешка уха, отсечённого её броском, и всем телом и душой стремясь к нему, а Конда стоял, склонив голову, потом вздохнул.

– Все песни о тебе и обо мне, – сказал он, поднимая глаза и снова затягивая её в звёздную глубину, ещё больше затенённую капюшоном плаща. – Я считал себя таким взрослым, деловым, серьёзным, приличным человеком, но это всё слетает, как шелуха, когда дело касается нас с тобой.

Он поцеловал её, резко развернулся и пошёл к трапу, высокий, широкоплечий, поправляя мешок на плече, упруго шагая, забирая с собой запах своей кожи, смолы, купресы и просоленного широким вольным морем плаща, унося часть её сердца в больших горячих ладонях.

Конец