Глава 2

Шли и правда недолго. Совсем рядом — небольшая кузня. Трое мужчин суетятся возле наковальни. Один тянет меха, второй держит раскалённую заготовку, сначала в огне, потом стучит по ней небольшим молоточком на наковальне, третий уже с огромным молотком ударяет по заготовке так, что в разные стороны рассыпаются брызги.

Все трое не обратили на нас внимания. Брем усадил меня на небольшой колченогий стул и показал знаком, чтобы сидела тут. Потом принёс лоскуты и небольшие дощечки. Быстро соорудил лубок на ладонь, зафиксировал пальцы. Пока пеленал руку, заготовка, шипя, ушла в небольшое корытце, наверное, на охлаждение… в кузнечном деле я не разбираюсь. Мужчины увидели меня.

— Ты зачем её привёл? — сказал густым басом тот, кто держал заготовку, вытирая руки ветошью. — Сколько тебе говорить — не привечать полоумную. Жрёт в три горла, а работать не может.

— Ей отребья пальцы сломали, — Брем почему-то не дал мне ответить и покачал головой, чтобы я молчала. — Перевяжу и отпущу.

— Брем у нас добряк, — хохотнул тот, что на мехах прыгал.

— «Тройка» по кругам шарится, — Брем не ответил на ухмылку парня и отвёл внимание кузнецов на другую тему.

— Думаешь, опять… — кузнец замер, оглянулся, словно в кузне их мог подслушать кто-то чужой.

— Думаю, нужно сегодня пораньше закрыться, — сказал Брем.

Кузнец вздохнул, потом кивнул своим подмастерьям.

— Давайте, ребятки, на сегодня всё, по домам. Вам ещё до окраин пилять. Брем, выгоняй горбатую и закрывай кузню. Я жену из лавки заберу и домой. Ну, не вас мне учить… Все сидите по домам, никаких пивнушек. Дай Азар переночуем эту ночь в спокойствии.

Подмастерья долго не собирались, сняли тяжёлые кожаные фартуки и, поклонившись кузнецам, быстро ретировались за дверь.

— Брем? — кузнец посмотрел на меня брезгливо.

— Я сам кузню закрою. Ридар, иди…

Кузнец кивнул и тоже снял с себя фартук, большие рукавицы, покачал головой, ещё раз посмотрев на меня, вышел за дверь.

Я перевела взгляд на Брема.

— Я знаю, ты сейчас ничего не понимаешь, — кивнул мне мужчина. Я настороженно наблюдала за ним. — Но у меня рассказывать тебе обо всём сейчас времени нет. Сама понимаешь, семья мне дороже разговоров с тобой.

Брем, пока говорил со мной, быстро закрывал ящики и раскладывал инструмент по местам.

— Я знал твоего отца… — Брем замер, выдохнул. — Не смог я ему помочь, да и тебе не помог, прости меня, девочка. Как я уже сказал, моя семья мне дороже, а жена упёрлась и не захотела брать на себя такую обузу, как ты… Но я тебе и едой помогал, и работой… как мог.

— Где я живу, показать можете? — Мне было плевать на угрызения совести этого здоровяка. Не забрал деньги — и то хорошо…

— Покажу. Мы как раз мимо пепелища будем проходить, а там у любого бездомного спросишь — покажут, где твоя нора. И это… сегодня сиди там, не высовывайся… будут смерти.

— Почему? — не поняла я.

— Видела принцев? Всегда после их приезда выходит на охоту зверь. Убивает всех, кого увидит.

— Зверь?

— Тварь. Его никто не видел, потому что после встречи с ним всех находили убитыми, словно мясник над телами постарался… По слухам, зверь как-то связан с принцами…

— И всем плевать, что он убивает людей? У вас полиции нет?

Брем закрыл последний ящик и повернулся ко мне.

— Ты странно говоришь, наверное, ещё не пришла в себя. Да и разум ты потеряла, когда была ещё совсем малышкой… Вот, возьми.

Брем вытянул из вещевой сумки что-то, завёрнутое в чистую тряпку. Я взяла здоровой рукой.

— Тут немного хлеба и сала, на сегодня тебе хватит.

Голод, почувствовав рядом еду, тут же принялся с удвоенной силой терзать мой желудок болью. Я сунула вкусно пахнущее богатство внутрь своих тряпок — ещё отберёт кто-нибудь такой же гадкий, как шайка шелупони.

— Всё, пойдём, доведу до пепелища, — сказал Брем.

Можно, конечно, укорять Брема, что помог он мало, а мог бы и ночлег мне найти, но я давно поняла, что никто никому ничем не обязан. Даже, казалось, на вполне комфортной Земле каждый сам за себя… Так уж повелось, что если хочешь нормально жить, помоги себе сам…

Пепелище открылось резко: вроде только шли в удушающем смраде узкой улочки — и тут же огромный пустырь. Мне кажется, погорело тут больше десяти домов.

Гарью воняет до сих пор, хотя со времени пожара прошло немало времени. Обугленные остовы печей с дымоходами, возле которых собираются кучки бездомных, грея над огнём руки; кучи хлама, поросшие кустами и травой. Одинокие фигуры что-то тянут, везут в деревянных тележках, кучка босоногих ребятишек о чём-то спорят и пытаются драться. Этот пустырь был полон жизни, и… это теперь мой дом.

— Ну, бывай, Зельда, — неуверенно потоптался на месте Брем. — Пусть Азар поможет тебе.

Я кивнула Брему, наблюдая, как его широкая спина скрывается в узком проёме между уцелевшими домами. Проводила взглядом и только тогда позволила себе выдохнуть. Одиночество навалилось мгновенно, укутало тяжёлым одеялом так плотно, что стало тяжело дышать, хотелось завыть от безысходности.

Но слёзы — роскошь, которую я не могла себе позволить.

Пепелище жило своей жизнью. Я медленно брела вдоль края пустыря, вглядываясь в тёмные фигуры, копошащиеся у костров.

Кто-то варил похлёбку в закопченном котелке, кто-то просто сидел, уставившись в огонь пустым взглядом. На меня почти не обращали внимания — ещё одна потерянная душа среди отбросов общества.

— Эй, — окликнули меня, когда я проходила мимо груды камней. — Зейда?!

Из-за обгоревшей балки высунулась голова. Женщина лет сорока, с редкими седыми волосами и бельмом на глазу. Она сидела в небольшом углублении, выстланном тряпьём, и чистила какой-то корнеплод грязным ножом.

— Я… — я запнулась. — Я ищу место, где раньше ночевала.

— А-а-а… — женщина понимающе кивнула. — Мне ребятня уже сказала, что ты разум вернула, Зейда. Меня Кирья зовут, я тут смотрящая… — увидев мой непонимающий взгляд, она хохотнула, показывая отсутствие передних зубов. — За порядком я тут смотрю, чтобы стражи к нам не приходили, мзду для них собираю.

— Мзду? — я напряглась, надеюсь, про мешочек с деньгами ребятня не сказала…

Женщина отложила корнеплод и внимательно посмотрела на меня.

— Ты, Зейда, тут теперь как новый человек, так что правила такие: никого не задирай — и тебя трогать не будут. Мы своих, пепелищных, в обиду не даём, но в общак деньги ты должна сдавать или отрабатывать. Раньше я тебя водила по работам. Кому огород вскопать, кому дерево спилить да унести сюда. Ты на удивление сильная, и раны на тебе заживают как на собаке. Жаль, что магии нет в тебе, вся в крепкое тело ушла. Так что в силе остаётся договор, как со всеми: медяшка в два дня с тебя, Зельда, или работа сутки — тут уже на твоё усмотрение…

Я кивнула, потом в голове щёлкнуло.

— А новостями берёте?

Кирья внимательно посмотрела на меня.

— Если твои новости будут полезны…

— Три принца сегодня по этому кругу скакали, это полезная новость?

Я увидела, как побледнела Кирья, тут же подскочила, быстро оглядывая окрестности.

— Вот стервецы, самое главное просмотрели!

— Так сколько мне причитается за новость? — я не собралась просто так отставать от местной главнючки.

Кирья вытерла руки об юбку, которая и так уже не имела цвета, и кивнула.

— Ценные новости, Зейда. Можешь неделю жить без дани, если выживешь.

Кирья уже хотела уходить к стайке ребятни, которые шушукались и показывали на меня пальцами. На удивление, сквозь страшные лохмотья виднелись вполне упитанные весёлые детские лица.

— А где я живу? — остановила я женщину.

— Твоя нора вон там, у старого фундамента, где печная труба кривая торчит. Там ещё до пожара подвал был, ты в нём и живёшь.

— Спасибо, — я искренне кивнула и побрела к кривой трубе.

Нора оказалась именно норой. Полуразрушенный фундамент, в котором зиял чёрный узкий провал. Я еле в него пролезла, срывая с лохмотьев мелкие кусочки.

Внизу было темно, холодно, пахло сыростью, плесенью. Я постояла, давая глазам привыкнуть, и постепенно начала различать очертания.

Небольшое помещение, бывший подвал. У одной стены — куча тряпья, заменяющая лежанку. Рядом перевёрнутый ящик, на котором стояла глиняная плошка с остатками какого-то варева. В углу — груда хлама, тряпок, обгоревших досок. Видимо, Зельда тащила в свою нору всё, что попадалось ей на глаза.

Я опустилась на тряпьё и прикрыла глаза.

Тишина. Только где-то наверху завывает ветер, да с пустыря доносятся приглушённые голоса.

Я развернула узелок, который дал Брем. Хлеб, сало, толстый кусок с мясной прожилкой. Я вцепилась зубами в хлеб, чуть не плача от голода. Жевала медленно, растягивая удовольствие, хотя организм требовал заталкивать в себя всё сразу не жуя.

Наполовину прикончив хлеб и отрезав ногтями кусочек сала, я заставила себя остановиться. Неизвестно, когда поем в следующий раз. Остатки замотала обратно в тряпицу и сунула под тряпьё, подальше.

Потом достала бархатный мешочек. Развязала тесёмку, высыпала на ладонь монеты. Одна золотая монетка была с ноготок, мелкая; десяток серебряных — чуть больше размером, и пять медных, больших, круглых. На всех монетках — анфас мужчины: гордо вздёрнутый подбородок, нос с горбинкой.

Думаю, для местного общества тут целое богатство.

Я завязала мешочек, нашла на ощупь под тряпьём небольшую щель между камнями фундамента и сунула поглубже: будет мой тайник. Носить с собой опасно, отберут…

Пока ела и рылась, чтобы найти тайник, снаружи наступила ночь. Я даже не сразу это поняла, потому что видела всё хорошо, как прежде. Я так устала, что удивляться было лень.

По сути, подарив мне отвратительную внешность, судьба должна дать и противовес, ведь если где-то убыло, в другом месте должно прибыть — закон равновесия. Если считать, что я сильна, вон как лихо таскаю тяжёлый мусор, если на мне всё заживает очень быстро, плюс ещё одна странность — в темноте вижу как днём, всё это всего лишь компенсация моей внешности… наверное.

Снаружи донеслись крики. Я замерла прислушиваясь. Кто-то ругался, потом раздался глухой удар, рёв — и снова тишина.

Брем говорил про зверя, про смерть…

Я поджала ноги, обхватила колени здоровой рукой и уставилась в темноту.

Страшно, до дрожи, до холодного пота, который тёк по спине. Я в чужом мире, в чужом теле, без защиты. Меня могут убить в любой момент просто так, для забавы.

Засыпала я тяжело, проваливаясь в липкую темноту, полную обрывков кошмаров. То снилась мать с её вечными упрёками, то тётка с мерзкой улыбкой, то морды отморозков, скалящиеся в зверином оскале.

А потом я проснулась от холода, даже не так… от ледяного ужаса, который сковывал конечности, не давая пошевелиться.

Вокруг было слишком тихо. Тишина давила на уши, и в этой тишине я услышала дыхание — тяжёлое, хриплое, совсем рядом.

Я открыла глаза.

В проёме входа кто-то скрёбся. Я затаила дыхание и медленно пробралась к лазу. Два горящих алым глаза смотрели на меня, прожигая ненавистью. Зверь. Неужели тот самый, о котором говорил Брем.

Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Сердце пропустило удар, а потом забилось в горле, норовя перекрыть мне дыхание.

Зверь пытался пролезть внутрь, его когти скрежетали по камню. Пасть приоткрылась, обнажая ряды игольчатых зубов. От него несло сладковато-тошнотворной смертью.

Я зажмурилась.

И в тот же миг руку обожгло огнём.

Браслет, которым одарила меня тётка, вспыхнул синим. Камень в нём засветился так ярко, что даже сквозь тряпки, прикрывавшие его, я увидела свет.

Раздался треск и визг, полный боли и ярости.

Я открыла глаза.

Зверя не было. В проёме входа ещё искрил воздух, пахло палёной шерстью. А браслет на моей руке пульсировал синим сиянием, медленно исчезая, словно растворяясь на моей коже.

Я смотрела на него, не веря своим глазам. Браслет, который тётка считала проклятым, только что спас мне жизнь.

Я коснулась места, где должен был быть браслет. Он всё ещё был на руке, но его не было видно. Странно, но, с другой стороны, удобно. Не нужно, чтобы его видели на моей руке…