Глава 28. Первый дождь (и что случается, когда дракон мокнет)

Дождь на Эль-Наре — событие. Не потому что редкость (хотя на плавающих островах осадки — дело непредсказуемое и часто неуместное). А потому что дождь на высоте — это не мелкая морось, к которой привыкли жители наземных городов. Это — стена воды. Плотная, шумная, горизонтальная (ветер на высоте несёт дождь не сверху вниз, а поперёк, как пригоршню серебряных монет, брошенных в лицо).

Вейрен вышел на крыльцо (мы по-прежнему сидели на крыльце каждый вечер — привычка Аэн-Тариса, перенесённая на академию; только вместо крыльца дома теперь была скамейка у северного входа библиотеки, с видом на облака и маяки). Дождь начался внезапно — из ниоткуда, как обвал. Небо потемнело. Воздух загустел. И — хлынуло.

Я отскочила под козырёк. Инстинкт сухопутного существа — прятаться от воды.

Он — нет. Он стоял. Под дождём. Запрокинув голову. С закрытыми глазами. Вода текла по его лицу, по волосам, по рубашке (которая мгновенно промокла и прилипла к телу, и я заставила себя не смотреть, а потом — не заставила). Он стоял и — улыбался. Не краем рта. Целиком.

— Вейрен! — крикнула я из-под козырька. — Ты промокнешь!

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Капли стекали по ресницам. В его зрачках — отражался дождь.

— Я не чувствовал дождя тысячу лет, — сказал он. Тихо. Но я услышала — через шум воды, через ветер, через всё. — Тысячу лет.

И я вышла из-под козырька.

Потому что — ну. Потому что он стоял под дождём с таким лицом, как будто дождь — это подарок. Как будто каждая капля — чудо. Как будто вода, падающая с неба, — самая прекрасная вещь на свете.

И может, так оно и было. Для того, кто тысячу лет был камнем.

Мы стояли под дождём. Промокли до нитки. До костей. До рёбер (тех самых, на которых горело имя). Вода была холодной, ветер — резким, козий плащ (да, я всё ещё его носила, и нет, я не собиралась отдавать) — тяжёлым от воды. И мне было — прекрасно.

Потому что он — смеялся. Впервые — громко. Не тихо, не сдержанно, не по-сумеречному. Громко. Как Алтейр. Как человек, который забыл, что драконы его клана не смеются громко. Запрокинув голову. Показывая зубы — острые, длинные, чуть-чуть нечеловеческие. Смех шёл из живота, из рёбер, из того места, где имя, и вибрировал в воздухе, и стёкла ближайшего окна — дрожали.

Студенты, проходившие мимо, останавливались и смотрели. Некоторые — улыбались. Некоторые — присоединялись (полукровки, которые тоже любили дождь, — прыгали по лужам, как дети). Мастер Рувен, выглянувший из окна библиотеки, покачал головой и закрыл ставни.

А потом — Вейрен сделал нечто.

Он повернулся ко мне. Поднял руки. И — вода вокруг нас остановилась.

Не прекратился дождь. Нет. Дождь шёл — вокруг, со всех сторон, стеной, потоком. Но — не на нас. Капли замерли в воздухе — на расстоянии вытянутой руки. Зависли. Как если бы мы стояли внутри невидимого пузыря, и дождь обтекал его, и мы были — сухие. Посреди потопа. Сухие и тёплые.

Его магия. Та самая, «выходящая за рамки известных параметров». Он создал щит — крошечный, локальный, идеальный. Не от врагов. От дождя. Для меня. Чтобы я не мерзла.

— Ты только что... — начала я.

— Ты дрожала, — сказал он. Просто. Как объяснение. Как будто создание магического щита посреди ливня — самая естественная вещь на свете, когда кто-то, кого ты любишь, дрожит от холода.

Капли висели вокруг нас — неподвижные, сверкающие, как хрустальные бусины. Дождь стучал по невидимому куполу и стекал по бокам, и внутри было тихо, и тепло, и его глаза светились в полумраке, и я стояла мокрая, замёрзшая, с прилипшими к лицу волосами, и думала: вот так выглядит любовь дракона.

Не красивые слова. Не романтические жесты. Щит от дождя. Потому что ты дрожишь.

Потом мы пошли домой. Он снял щит — дождь обрушился на нас снова, и мы бежали по коридорам, мокрые, хохочущие, оставляя за собой лужи. Студенты отпрыгивали. Профессор Таэрин прижался к стене и что-то пробормотал про «варварство» и «несовместимость с академическими стандартами». Мастер Рувен, встретив нас у входа в библиотечное крыло, молча протянул два полотенца и сказал:

— Книги не мочить.

Мы не мочили.

Мы сели на пол в нашей комнате, завернувшись в полотенца, мокрые и счастливые, и я заваривала чай (он научил меня — его способ, драконий, когда ты греешь воду не огнём, а магией, и она закипает мгновенно и пахнет по-другому), и он сидел, привалившись к стене, с мокрыми волосами и блестящими глазами, и говорил:

— Спасибо.

— За что?

— За дождь.

Я засмеялась.

— Я не вызывала дождь.

— Нет. Но ты вышла под него. Ко мне. — Пауза. — Никто никогда не выходил ко мне под дождь.

Я перестала смеяться.

Потому что — тысячу шестьсот лет. Тысячу шестьсот лет он стоял под дождями один. И никто не выходил. Никто не стоял рядом. Никто не мок вместе с ним. Никто не бежал по коридорам, хохоча, оставляя лужи.

А теперь — я.

И мне хотелось — выйти под каждый дождь. Каждый. До конца жизни. С ним.

Чай остыл. Мы не заметили.