Глава 39. Вторая весна (и яблоки, которые изменили рецепт)

Яблоки созрели к середине второй весны. Не те — маленькие, зелёные, кислые, от которых сводило скулы. Другие. Красные. Крупные. Сладкие — настолько, что, откусив, я замерла с открытым ртом и забыла, как жевать.

Папина обрезка. Папины руки, которые знали деревья лучше, чем люди. Он обрезал — и деревья ответили. Благодарностью. Урожаем. Яблоками, от которых хотелось плакать и петь одновременно.

Вейрен попробовал. Откусил. Жевал. Его лицо — серьёзное, сосредоточенное, как при решении сложной задачи. Потом — его глаза расширились. Зрачки — тоже.

— Это, — сказал он, — вкуснее, чем снежки.

— Снежки не едят.

— Эти яблоки вкуснее, чем если бы снежки ели.

Логика дракона. Безупречная и непостижимая.

Мы собирали урожай три дня. Корзины, которые Тармен привёз (плетёные, лёгкие, пахнущие ивой), заполнялись одна за другой. Яблок было — невероятное количество. Семь деревьев, каждое — увешанное до земли, как новогодние ёлки, только вместо игрушек — красные, блестящие, тугие плоды.

Я варила варенье. По маминому рецепту (присланному отдельным письмом, с пометкой «НЕ ПЕРЕСОЛИ, ты слышишь меня, Лиара, НЕ ПЕРЕСОЛИ»; мама знала меня слишком хорошо). Очаг горел, котелок булькал, кухня пахла корицей и яблоками, и пар поднимался к потолку, и коты сидели в ряд на подоконнике и наблюдали с выражением сфинксов.

Вейрен помогал. Чистил яблоки. Ножом (не когтями — прогресс). Медленно, аккуратно, снимая кожуру одной длинной лентой. Потому что я сказала — «мама всегда снимает одной лентой, на удачу». И он — снимал. С серьёзностью дракона, выполняющего ритуал.

Варенье получилось — идеальным. Тёмно-красное, густое, пахнущее корицей и мёдом, с кусочками яблок, которые не разварились, а стали прозрачными, как витражное стекло. Я попробовала. Он попробовал. Мы переглянулись.

— Мама, — сказала я.

— Мама, — подтвердил он. С уважением. С благоговением. С тем выражением лица, которое появлялось каждый раз, когда речь заходила о моей маме, — выражением дракона, признающего превосходящую силу.

Мы разлили варенье по банкам (стеклянным, привезённым Тарменом, кривоватым, с пузырьками). Десять банок. Десять банок яблочного варенья с Аэн-Тариса. Из яблок, посаженных семьсот лет назад драконом, обрезанных моим отцом, сваренных мной — по маминому рецепту.

Четыре поколения. Четыре пары рук. В одной банке варенья.

Я отправила три банки маме (через Тармена). С запиской: «Мама. Варенье. Не пересолила. Лиара.»

Ответ пришёл через неделю: «Лиара. Варенье прекрасное. Корицы много. Но — прощаю. Мама. P.S. Пусть он ест больше. Он по-прежнему худой.»

Он по-прежнему худой. Мама была права. Вейрен не набирал вес, сколько бы ни ел (а ел он теперь хорошо — мои кулинарные навыки, подогреваемые мамиными рецептами и собственным упрямством, вышли на приемлемый уровень). Его тело — драконье, метаболизм — драконий. Он сжигал калории, как печка сжигает дрова. Худой, длинный, угловатый — он таким и останется. И мне это — нравилось. Хотя маме — нет.

Весна на Аэн-Тарисе была — роскошной. Остров, напитанный магией проснувшегося дракона, оживал каждый день. Новые цветы — там, где раньше были только камни. Новые птицы — яркие, шумные, незнакомые. Новые запахи — острые, пряные, опьяняющие.

И я — обнаружила сад.

Не яблоневый — другой. За восточным склоном, за водопадом, за гротом с надписью «Для неё». Маленькая поляна, заросшая чем-то, что я сначала приняла за сорняки.

— Не сорняки, — сказал Вейрен, когда я показала. Его лицо стало — странным. Мягким. Нежным. Как если бы он посмотрел на что-то, что давно не видел и по чему скучал. — Травы. Лечебные. Мать сажала. Серенис. Она была — целительницей. Знала каждую траву, каждый корень, каждый лист. Выращивала их здесь, в этом саду. До...

Он не закончил. Не нужно было.

— Можно восстановить, — сказала я. Осторожно. Не хотела давить. Не хотела навязывать. Но — сад матери. Его матери. Серенис, которая вязала шарфы и волновалась обо всём.

Он посмотрел на заросшую поляну. На траву, которая пробивалась через столетия запустения — упрямая, живучая, как всё, что сажает дракониха-целительница. На камни, на которых ещё виднелись борозды — от её когтей, когда она копала грядки.

— Можно, — сказал он. Тихо. И в голосе его — что-то. Что-то тёплое. Что-то живое. Что-то, что я раньше слышала только когда он говорил обо мне.

Надежда.

Мы восстановили сад за месяц. Папа прислал семена (через маму, через Тармена — длинная цепочка, но семена дошли). Мама прислала инструкции (десять страниц, мелким почерком, с рисунками, с пометками «поливать в полнолуние» и «разговаривать с рассадой, она это любит»). Вейрен копал — руками (в человеческой форме) и когтями (в драконьей — один раз, для особо упрямого корня, который не хотел вылезать). Я — сажала. Поливала. Разговаривала с рассадой (чувствуя себя глупо, но следуя маминым инструкциям, потому что мамины инструкции — закон).

Сад ожил. Через неделю — первые ростки. Через две — листья. Через месяц — цветение. Маленькие, скромные цветы — белые, голубые, фиолетовые — на грядках, которые копала его мать тысячу лет назад.

Вейрен стоял на краю сада и смотрел. Молча. Долго. Его лицо — нечитаемое. Его глаза — яркие, блестящие.

Потом — повернулся ко мне.

— Она бы тебя полюбила, — сказал он. Просто. Как факт. Как «небо голубое» или «вода мокрая».

И я — улыбнулась. И он — улыбнулся. И сад цвёл. И яблоки зрели. И коты ловили светящихся рыбок. И жизнь — продолжалась.

Как и должна.