Глава 43. Письма из другого мира (и одно — из нашего)
Тармен привозил почту раз в две недели. Привозил в мешке, перекинутом через шею (в драконьей форме), и вываливал на крыльцо, как Дед Мороз вываливает подарки. Писем было — много. Всегда. Потому что мир помнил о нас, даже если мы иногда забывали о мире.
Мастер Рувен писал регулярно — раз в неделю, аккуратным, мелким почерком на бежевой бумаге с водяными знаками академической библиотеки. Его письма были — деловыми, сухими, информативными. Новые поступления. Кадровые изменения. Результаты реставрации. Но в конце каждого — приписка. Короткая. Личная.
«Надеюсь, ты не забываешь проветривать пергаменты. Влажность в подземных залах — враг номер один. Помни: сухой воздух — живой пергамент.»
Или: «Новая студентка пришла в архивное крыло. Напоминает тебя. Такие же кривые каталожные карточки. Только глаза — зелёные.»
Или — однажды, без контекста, без объяснений: «Я горжусь тобой.»
Я плакала над этим письмом. Тихо. В подушку. Вейрен проснулся (конечно, проснулся; связь аэль не знала тишины), обнял, не спрашивая. Знал. Чувствовал.
Оэна писала — хаотично, бессистемно, как жила. Её письма были — большими, на нескольких листах, исписанных вдоль и поперёк, с рисунками на полях (карты, конечно; Оэна рисовала карты на всём, включая салфетки и рецепты мамы). Она рассказывала — о новых экспедициях, о новых открытиях, о новом парне (каждый месяц — новый; Оэна влюблялась так же хаотично, как писала).
«...и представляешь, он оказался полудраконом из клана Огненных, и когда он злится, его уши краснеют, БУКВАЛЬНО КРАСНЕЮТ, как угли, и я подумала — это же как у Вейрена, только наоборот, у Вейрена розовеют, а у этого — краснеют, и я решила — это знак, и мы поцеловались, и у него изо рта пошёл дым, и я сожгла ресницы, и больше мы не виделись...»
Оэна. Неизменная. Прекрасная. Абсолютно сумасшедшая Оэна.
Магистр Элвин писала — раз в месяц. Коротко. По делу. Результаты исследований. Вопросы. Просьбы (измерить магический фон Вейрена в определённых условиях, собрать образцы кристаллов, зафиксировать изменения в защитном поле острова).
И — мама. Мама писала каждый день. Каждый. Без исключений. Короткие, тёплые, пахнущие хлебом (она прятала в конверт веточку розмарина — «от простуды»).
«Лиара. Вчера соседка Марта спросила, как ты. Я сказала — хорошо. Она спросила — где. Я сказала — далеко. Она спросила — с кем. Я сказала — с кем надо. Она обиделась. Я не обиделась. Мама.»
«Лиара. Папа посадил новые яблони. Говорит — для внуков. Я сказала — рано. Он сказал — для яблонь — никогда не рано. Мама.»
Для внуков. Я прочитала это слово и уронила письмо. Внуки. Дети. Мои дети. Наши дети.
Мы не обсуждали. Как не обсуждали многое — смертность, время, будущее. Как не обсуждали — пока метка не появилась. Как не обсуждали — пока он не рассказал всё в ту ночь.
Но мама — подтолкнула. Как мамы умеют. Одним словом. «Внуки.»
Я написала ответ. Долго думала — что. Как. Зачем.
«Мама. Не знаю, возможны ли внуки. Он — дракон. Я — человек. Биология — разная. Очень разная. Я не знаю, совместима ли наша... генетика. Не знаю, хочу ли я знать. Не знаю, хочу ли я думать об этом — сейчас, когда мне двадцать пять и я только-только научилась варить суп.
Но если когда-нибудь — если — то яблони пригодятся. Скажи папе.
Лиара.
P.S. У нас теперь пять котов. Откуда пятый — загадка.»
Я отправила. И потом — всю ночь лежала без сна и думала. О детях. О будущем. О метке на запястье. О чешуйке, которая мерцала в темноте, как маленький маяк.
И Вейрен — не спал. Тоже. Чувствовал мои мысли — через связь. Не мысли даже — направление мыслей. Тему. Контур.
— Возможно, — сказал он. В темноту. В потолок. Тихо, как падающий лист.
— Что?
— То, о чём ты думаешь. Возможно. Были прецеденты. Давно. В моей эпохе. Дети от связи аэль — между драконом и человеком. Редкие. Но — были.
— Полукровки?
— Нет. Другие. Не полукровки. Полукровки — от обычных союзов. Дети аэль — иные. Связь меняет — обоих. И то, что рождается между ними, — несёт в себе обе стороны. Не наполовину. Целиком. Полностью дракон и полностью человек. Одновременно.
Я молчала. Обрабатывала.
— Не сейчас, — сказала я.
— Не сейчас, — согласился он. И обнял крепче. И замурчал. И стены завибрировали. И я заснула. Под его мурчание. Под его тепло. Под мысль о будущем, которое было — не страшным.
Возможным.
И этого — пока — достаточно.