Глава 46. Полёт над миром (и мир, который мы видим сверху)

Мы летали каждую неделю. Это стало ритуалом — как чай по утрам, как тишина по вечерам, как мурчание по ночам. Каждое воскресенье (я ввела дни недели; он не понимал зачем, но не спорил) Вейрен обращался, я забиралась на его шею, и мы поднимались в небо.

Мир сверху — другой. Я уже говорила, но скажу снова, потому что каждый полёт — новое открытие. Каждый раз — новые облака, новые цвета, новое небо. Потому что небо — не статичное. Не одно и то же. Оно — живое. Как он. Как я. Как всё, что дышит и движется.

Мы летали далеко. На другие острова. На те, которые он помнил — и которые изменились. На те, которых он не знал — новые, выросшие за тысячу лет. На заброшенные — пустые, мёртвые, с погасшими маяками и обрушившимися стенами. На живые — шумные, зелёные, полные людей и драконов и полукровок.

И однажды — мы нашли их.

Не «их» в смысле конкретных людей. «Их» в смысле — следы. Следы клана Тихих Сумерек. На далёком, маленьком островке в шестом квадранте — там, куда даже контрабандисты не летали, — мы нашли руины. Каменные стены, поросшие мхом. Остатки гнёзд — огромных, круглых, сложенных из камня и чешуи. И кристаллы. Мерцающие. Голубовато-серебристые.

Кристаллы Тихих Сумерек. Как на Аэн-Тарисе. Как в его пещере.

Вейрен приземлился. Обратился. Стоял среди руин — босой, с расширенными глазами, с руками, дрожащими мелкой дрожью. Трогал стены. Камни. Кристаллы. Как слепой, читающий по Брайлю.

— Это, — сказал он. И голос его был — чужим. Другим. Незнакомым. — Это — Аэн-Лорис. Второй остров клана. Тот, на который ушли... те, кто не захотел оставаться. После войны. После... всего.

— Они ушли сюда? — Я смотрела на руины. На гнёзда. На кристаллы.

— Ушли. Давно. Ещё до моего сна. Я не знал — куда. Теперь — знаю.

Он ходил по развалинам. Медленно. Трогая каждый камень. И я видела — его лицо менялось. Не грусть. Не радость. Что-то — среднее. Что-то, для чего нет слова.

Признание.

Признание того, что его клан — существовал. Не только в его памяти, не только в хрониках и генеалогиях. Здесь. На этих камнях. В этих гнёздах. В этих кристаллах. Они жили, дышали, летали, любили — здесь.

И ушли.

Но следы — остались.

И он — нашёл.

Мы провели на Аэн-Лорисе три дня. Я каталогизировала (привычка — не болезнь, а образ жизни). Описывала руины, кристаллы, находки. Вейрен — молчал. Ходил. Трогал. Слушал — камни, которые помнили.

На третий день — нашёл кое-что. В одном из гнёзд — под завалом камней, под слоем земли и мха — маленький свёрток. Ткань — истлевшая. Внутри — кристалл. С записью.

Не Серенис. Другой голос. Мужской. Молодой. Звонкий.

Алтейр.

«Вейрен. Братишка. Если ты это слышишь — значит, проснулся. Значит — она пришла. Значит — всё не зря. Я оставляю это здесь, на Аэн-Лорисе, потому что знаю: ты найдёшь. Когда-нибудь. Может, через сто лет. Может, через тысячу. Но найдёшь. Потому что ты — Тиэль. А Тиэли...»

— Не сдаются, — прошептал Вейрен. Одновременно с голосом Алтейра, который произнёс то же самое.

И дальше — Алтейр говорил. Долго. О своей жизни после ухода Вейрена в серый сон. О детях. О Ниэль — о её смехе, о её золотых крыльях, о том, как она умерла — тихо, во сне, с улыбкой (как все Тихие Сумерки). О сорока двух годах одиночества. О том, как он приходил на Аэн-Тарис — каждый год, раз в год — и стоял перед щитом, и говорил: «Подожди, братишка. Она идёт. Я чувствую.»

И последнее: «Я не жалею. Ни об одном дне. Ни об одном часе. Ни об одной слезе. Жизнь — стоит. Вся. Целиком. Даже та часть, которая — больно. Особенно та часть, которая — больно. Потому что боль — доказательство того, что ты любил. А если ты любил — ты жил.

Живи, Вейрен. Люби. И — смейся. Громко. Как я. Даже если Тихие Сумерки этого не одобряют.

Твой брат.

Алтейр.»

Вейрен плакал. Не тихо — громко. Впервые. С рыданиями, которые шли из глубины — из рёбер, из имени, из того места, которое помнило всё. Он сидел на камнях руин, среди кристаллов, среди следов своего мёртвого клана, и плакал, и золотые слёзы текли по щекам, и каждая — засыхала маленькой звездой.

Я села рядом. Обняла. Держала. Молчала.

Потому что некоторые вещи нельзя утешить. Можно только — быть рядом.

И я — была.