Глава 24. Театр ревности

Гул в гриднице стоял такой, что стены дрожали — всё пространство напоминало кузницу, где искры вместо металла летят из каждого слова. Громкий, заливистый смех сотрясал воздух, кубки встречались со звоном, мёд плескался через край, капал на бороды и усы. Запах жареного мяса перемешивался с душистой хвоей, с дымом от костра, с потом разгорячённых мужчин.

Дружина веселилась с размахом: кто‑то бил кулаком по столу, требуя продолжения рассказа, кто‑то громко спорил о том, чья сабля острее и чья кровь гуще. Смешались голоса — один перекрикивал другого, кто‑то подпрыгивал на лавке, сотрясая посуду и выливая мёд на соседей.

В самом конце длинного стола, под самой стеной, гусляр перебирал струны: сиплый голос его вырывался из-за хмельной суеты, тонко, неровно, будто и сам был пьян. Рожок протянул низкую, густую ноту, от которой в груди дрожало, как от хорошего вина.

В этот момент княжич поднял свой кубок — в руке кубок играл светом, на щеке вспыхнул отблеск огня. Тишина не наступила, но шум стал глуше, будто все ждали его слова или нового знака к веселью.

— За мир с Полоцком! — крикнул княжич громко, перекрывая весёлый гомон. — И за тех, кто умеет держать слово!

Гул усилился, кубки взлетели в воздух, мёд полился через край, залив столы, лица, усы. Все разом пили, перекрикиваясь, кто‑то хлопал соседа по плечу, кто‑то склонился, чтобы перехватить падение чаши.

У дальней стены стояла Рогнеда, держа в руках тяжёлый кувшин с травяным отваром. На ней была простая льняная рубаха, тонкая, просвечивающая, босые ступни слегка дрожали от холода, волосы сползли на плечи тёмным облаком. Она стояла, почти не шевелясь, только пальцы крепко вцепились в ручку кувшина.

Княжич нарочно выбрал момент, когда в гриднице было особенно шумно, и, поднявшись, выкрикнул:

— Эй, Марена! Подойди-ка сюда.

Марена вздрогнула, будто её окликнули во сне, но всё же подошла, тихо ступая по половицам. Это была дочь боярина — лицо её было белым, как воск, губы плотно сжаты, глаза опущены к полу, в плечах — ни тени гордости, только усталое смирение.

— Не бойся, — сказал он, усмехнувшись, взял нож и отрезал кусок мяса со своего собственного блюда. — Ты должна знать, каков княжий стол на вкус. Открой рот.

Она послушно открыла рот.

— Вот так. Хорошо, — сказал он, положил ей кусок в рот и подержал пальцы чуть дольше, чем следовало. — Видишь, ничего страшного.

Раздался смех. За столом кто-то крикнул.

— Княжич, поосторожней! Батя её видит!

— Пусть смотрит, — ответил Владимир, не оборачиваясь. — Пусть учится, как заключают дружбу.

Марена сглотнула, кашлянула и тихо шепнула.

— Княжич, не надо.

— Надо, — отрезал он. — Улыбнись.

Марена натянула на лицо улыбку — неуверенную, едва заметную, как тонкую трещинку на стекле. Губы дрогнули, но глаза оставались опущенными, ресницы отбрасывали длинные тени на щёки.

Владимир резко обернулся в сторону Киры, будто заметил её случайно — взгляд скользнул по залу, задержался на ней на миг. Она стояла у стены, всё так же недвижимо, с кувшином в руках, не выдав ни одним движением своих мыслей.

Он прищурился, что-то быстро решил для себя, и снова, перекрывая шум и песни, крикнул на весь зал.

— Добрыня! А где твоя дочь, та, что поёт, как соловей?

Толпа засмеялась, и кто-то подтолкнул вперёд чернобровую девчонку.

— Вот она!

— Подойди, — сказал Владимир.

— Я не умею, — прошептала она.

— Умеешь. Все умеют, — ответил он, поймал её за косу и притянул ближе. — Пей.

Он поднёс ей кубок и придержал подбородок. Девчонка дрожала, словно щенок.

— Пей, не бойся, — сказал он.

Она отпила глоток, и мёд потёк по её подбородку.

— Вот, смотри, — засмеялся Владимир. — Разлила княжий мёд!

Смех раздался грубый и гулкий. Он провёл пальцем по её шее и стёр липкий след.

— Ладно, ступай, — сказал он.

Она отступила, низко кланяясь. Владимир снова посмотрел на Киру. Она стояла всё так же ровно, с глазами, холодными, как лёд.

«Ничего. Не дрогнула», — подумал он.

— Эй! — крикнул он громче. — Кира, сюда!

Кира подошла медленно, будто шла через воду.

— Налей, — сказал он.

Она налила в его кубок отвар.

— Ты не трусишь? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— А зря, — сказал он, усмехнувшись. — Здесь страшнее, чем под дубом.

— Я вижу, — ответила она.

— Ха! — хохотнул кто-то из дружины. — Вот смелая-то!

— Молчи, — сказал Владимир, даже не повернув головы.

Он протянул кубок ей.

— Пей, — потребовал он.

— Нет, — ответила она.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты уже пил из него, — сказала она.

— И что? — уточнил он.

— Я не пью после тебя, — ответила она.

Наступила тишина, сразу, будто воздух вынули из гридницы.

— Ты холодная, — сказал Владимир наконец. — Лёд, а не женщина.

— Ты сам сделал меня такой, — ответила она.

— Я? — переспросил он.

— Да, — подтвердила она.

Он чуть подался вперёд.

— Думаешь, я играю? — спросил он.

— Думаю, да, — ответила она.

— Ты ошибаешься, — сказал он.

— Тогда что это? — она кивнула на стол, где девчонки сидели, опуская глаза. — Что ты делаешь?

— Я веселюсь, — ответил он.

— Ты мстишь, — возразила она.

— Глупости, — сказал он.

— Нет. Ты мстишь, потому что не можешь ударить, — ответила она.

Он выдохнул.

— Осторожнее, Кира, — предупредил он.

— Я не говорю неправду, — сказала она.

Он встал и шагнул ближе.

— Замолчи, — сказал он.

— Нет, — ответила она.

— Замолчи, я сказал, — повторил он.

— Нет, — ответила она.

— Думаешь, я не могу заставить? — спросил он.

— Ты можешь, — ответила она.

— Так чего ты добиваешься? — спросил он.

— Чтобы ты понял, что мне не больно, — сказала она.

Он на секунду замер, а потом резко ударил кулаком по столу. Кубки подпрыгнули, мёд пролился.

— Прочь! — крикнул он.

Кира не пошла.

— Я сказала то, что есть, — ответила она.

Он молчал. Его глаза были чёрными, без блеска.

Дружинники переглянулись. Один из них тихо сказал:

— Княжич, может, хватит уже?

Владимир резко обернулся.

— Ты мне что, совет даёшь? — спросил он.

— Нет, я, — начал тот.

— Сядь, — приказал Владимир.

Все замолкли. Только гусляр, не понимая, ещё тянул струну, пока Владимир не бросил ему:

— Замолчи!

Звук оборвался.

Владимир снова повернулся к Кире.

— Иди, — сказал он.

Кира молча кивнула и пошла к двери. Когда она выходила, он сказал тихо, так, что слышала только она.

— Ещё раз так — не прощу.

Кира остановилась.

— А ты уже всё сделал, Владимир, — ответила она.

Он не ответил, не сдвинулся с места, только взгляд остался прикован к двери, за которой исчезла Кира.

Кира молча вышла, не оборачиваясь, дверь за её спиной закрылась тихо, без скрипа.

Владимир остался стоять в той же позе, долго смотрел на притихшую гридницу, потом медленно повернулся к столу, взял свой кубок и сделал глоток. Мёд оказался непривычно горьким — вязкая сладость смешалась с чем-то острым, терпким, оставив на языке неприятный привкус.

Дружина замерла, будто боялась даже дышать громко. В зале повисла тревожная, вязкая тишина, нарушаемая лишь шумом огня да редким постукиванием чаш по столу. Только на другом конце стола кто-то, наклонившись к соседу, едва слышно прошептал.

— Не женщина она. Колдовка.

— Да, — тихо ответил Владимир, не глядя. — И вот с этим беда.

Гусляр всё ещё тянул струну, пока кто-то не крикнул.

— Падает! — и стукнул кулаком по столу.

Дочь Добрыни, та самая чернобровая, вдруг осела прямо со скамьи. Кубок опрокинулся, мёд пролился ей на грудь. Её глаза закатились, губы побелели.

— Ты перекормил её, княжич! — выкрикнул кто-то с краю. — Или сглазили!

— Отойдите, — рявкнул Владимир, но никто не двинулся.

Бояре попятились, дружинники переглядывались. Волхв вылез из-за столба и поднял руки:

— Богам не угодно! Это порча! Надо кровью очистить, иначе всем будет беда!

— Замолчи, старый! — кто-то бросил кость, попав ему в плечо.

Девушка хрипела, глотая воздух, судорожно сжимала руками шею — на бледной коже уже выступили красные полосы от собственных ногтей, дыхание становилось всё прерывистее. Глаза округлились, губы посинели, отчаяние скользило по лицу, словно волна.

Кира появилась рядом неожиданно — никто не заметил, как она оказалась в гуще людей, её шаги были тихими, почти неслышимыми на фоне всеобщей суеты. Не колеблясь, она протиснулась сквозь плечи, отодвинула в сторону парня в кольчуге — тот поскользнулся, не ожидая такого напора, и отступил, оторопело глядя на неё.

Кира склонилась к девушке, одной рукой уверенно придерживая её за плечи, другой быстро расстёгивая ворот и пробираясь к источнику беды. В зале стало ещё тише, будто все разом задержали дыхание, следя за каждым её движением.

— Уйди, — сказала она.

— Нечего бабе здесь, — начал он.

— Уйди, я сказала, — повторила она.

Он, немного опешив, отошёл в сторону, уступив место, — кольчуга заскрипела по полу, и парень, всё ещё не веря, оглянулся через плечо.

Кира не колебалась ни мгновения. Она опустилась на колени перед девушкой, быстро и уверенно, будто действовала на автомате, не думая о взглядах и толпе вокруг. Одним движением она разорвала ворот рубахи у девушки, ткань треснула под её руками — грубый лён расползся, открыв худую, бледную шею и верх груди, где уже начали проступать багровые пятна от удушья.

Пальцы Киры, привычные к работе, двигались ловко и быстро, в зале стояла напряжённая тишина, как перед бурей.

— Тихо, дыши, — сказала она тихо, почти шёпотом, хотя та не слышала. — Сейчас всё будет хорошо.

— Что она делает? — пробурчал кто-то.

— Смотри, тронет — и ей конец, — сказал другой. — На княжеском пиру порчу трогать — себе яму копать.

Кира не слушала. Она положила ладонь на лоб девушки, потом на шею.

— Пульс слабый, — пробормотала она. — Горячо. Дайте воды.

— Чего? — переспросил кто-то.

— Воды, быстро! Холодной! — потребовала она.

Кто-то из слуг метнулся. Владимир смотрел молча, не двигаясь.

— Не трогай её, — сказал он глухо. — Отойди.

— Поздно отходить, — ответила она.

— Я сказал, — начал он.

— Она умрёт, если я сейчас ничего не сделаю, — сказала она.

— Это не твоё дело, — ответил он.

— Тогда чьё? Волхва с ножом? — спросила она.

Волхв шипел себе под нос, тряся амулетом.

— Надо кровь пустить, — бормотал он. — Пусть кровь течёт, уйдёт порча.

— Замолчи, — отрезала Кира.

Слуга принёс воду. Кира обмакнула лён и приложила к вискам девушки.

— Ещё, — сказала она ровным, почти врачебным голосом. — Осторожно.

Кира достала маленький мешочек и рассыпала порошок в ладони.

— Что это? — спросил Владимир.

— Белена и мята, — ответила она.

— Яд? — уточнил он.

— Лекарство, — сказала она и посмотрела на него. — Хочешь — понюхай.

Он молчал.

— Подними ей голову, — сказала Кира.

— Не стану, — ответил он.

— Тогда стой и смотри, как она умирает, — сказала она.

Дружинник, стоявший ближе всех, вдруг глухо выругался, с шумом опустился на колени рядом. Его руки — крупные, неловкие — осторожно приподняли голову девушки, запрокинули её назад, чтобы она могла дышать. На мгновение взгляд его пересёкся с Кириным: тревога и растерянность в глазах, но он больше не мешал.

Кира, не тратя времени на объяснения, одной рукой придерживала подбородок девушки, а другой быстро достала из-за пояса маленький пузырёк. Осторожно, капля за каплей, влила тёмную, горькую жидкость между сжатыми губами. Голова девушки запрокинулась безвольно, губы были холодными, дыхание всё ещё рваное, но жидкость стекала по языку, и на мгновение в зале стало так тихо, что слышно было только, как кто-то нервно перебирает рукоять меча.

Взгляды дружинников устремились на Киру — теперь все ждали, что будет дальше.

— Глотай, давай, глотай, — сказала она.

Девушка всхлипнула и закашлялась.

— Всё, всё, — Кира придержала её. — Тише. Всё хорошо.

Мгновение — и в гриднице повисла тишина. Только тяжёлое дыхание девушки.

— Очнулась! — выкрикнул кто-то.

— Слава Перуну! — отозвался другой.

Девушка открыла глаза, мутные и непонимающие. Она увидела Киру и попыталась поднять руку.

— Спасибо, — прошептала она.

Кира кивнула.

— Всё. Дыши спокойно. Потом я дам отвар, — сказала она.

Кира медленно поднялась с колен, тяжело выдохнув. Руки дрожали, ладони были липкие от пота и лекарственной настойки. Она вытерла их о край собственного льняного подола — жестко, резко, будто старалась стереть не только грязь, но и напряжение последних минут.

Владимир стоял чуть в стороне, прямо, не делая ни шага. Весь его облик — от напряжённых плеч до неподвижных рук — был собранным, сдержанным, но взгляд… Его глаза стали острыми, как лезвие ножа: внимательными, тяжёлыми, и в них сквозило что-то, что невозможно было прочесть — тревога ли, одобрение, подозрение. В зале никто не осмеливался шевельнуться, и всё внимание, на короткое мгновение, оказалось приковано только к нему и к Кира.

— Ты знала, что делать, — сказал он медленно.

— Да, — ответила она.

— Откуда? — спросил он.

— Я училась, — сказала она.

— У кого? — уточнил он.

— Не здесь, — ответила она.

Он шагнул ближе.

— Ты поняла, что сделала? — спросил он.

— Я спасла ей жизнь, — ответила она.

— Нет, — сказал он, усмехнувшись. — На пиру. При всех. Ты показала, кто здесь сильнее.

— Мне всё равно, — ответила она.

— А мне нет, — сказал он.

— Это не моё дело, — возразила она.

Он резко схватил её за запястье.

— Думаешь, я не вижу? Все теперь смотрят на тебя. Не на меня, — сказал он.

— Отпусти, — потребовала она.

— Замолчи, — сказал он.

— Ты боишься, Владимир, — ответила она.

Он сжал сильнее.

— Не смей, — сказал он.

— Ты боишься, что без твоего слова кто-то может жить, — сказала она.

Он отпустил девушку, медленно, осторожно, будто опасаясь снова навредить. Сделал шаг назад, взгляд скользнул по её лицу, потом — к Кире, и задержался там на секунду дольше, чем нужно.

Дружинники вокруг стояли, не шелохнувшись. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то отводил глаза, но большинство лишь напряжённо молчали, не зная, что теперь сказать. Тишину нарушил чей-то сдавленный кашель в дальнем углу, звук быстро затих под низким потолком.

Волхв, стоявший у стены, быстро перекрестился по‑своему, тремя пальцами, и что-то зашептал — одни губы двигались, беззвучно, словно бы призывая защиту или прогоняя страх. Его тень дрожала на стене, а глаза неотрывно следили за Кирой, будто искали в её поступках знак высшей воли.

— Колдовка.

— Лекарь, — сказала Кира, не глядя на него. — Просто человек.

— А человек, что лечит, сильнее, чем княжич, что губит, — добавил кто-то из дальнего конца.

Владимир резко обернулся.

— Кто сказал?! — крикнул он.

Никто не ответил.

Он стоял молча, потом ударил по столу кулаком.

— Все вон! — приказал он.

Толпа зашевелилась — кто-то сдвинулся с места, лавки заскрипели под тяжёлым весом, в зале пробежал глухой ропот. Люди переминались, переглядывались, кто-то украдкой крестился, кто-то оборачивался к двери, словно искал, куда бежать.

Кира осталась стоять на том же месте, у ног лежащей девушки, не сводя с неё внимательного взгляда. Плечи у Киры были прямые, лицо бледное, но спокойное, руки крепко сжаты в кулаки — она вся собрана, будто накануне суда.

Владимир смотрел на неё долго, взгляд его был тяжёлым, острым, как камень в ледяной воде. В этой тишине, среди всего этого гомона и напряжения, его молчание казалось громче любого слова. Глаза его изучали Киру — с подозрением, с растерянной злостью, с чем-то более сложным, чем простое недовольство.

— Уходи, — сказал он.

— Она должна отдохнуть, — ответила она.

— Уходи, я сказал, — повторил он.

— Я не трону её, — сказала она.

— Не трону, — повторил он. — Пока.

Кира подняла взгляд.

— Тогда пусть она живёт, — сказала она.

Кира, не оборачиваясь, направилась к двери. Ткань её рубахи задела край скамьи, на полу остались влажные, едва заметные следы от босых ног, ведущие сквозь всю гридницу.

Когда она вышла, Владимир всё ещё стоял посреди залы — среди клубящегося дыма, пролитого мёда, разбросанных костей и объедков. Его взгляд упёрся в следы, оставшиеся на досках, будто хотел что-то в них разглядеть, понять, как теперь быть. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: не простит ей ни одного слова, ни одного взгляда — но и без неё не сможет.

Дочь Добрыни уже поднялась с пола, тяжело дыша, опираясь обеими ладонями о доски. Щёки у неё были мертвенно-бледные, губы дрожали, глаза мутно блестели, будто всё происходящее было сном или наваждением.

Кира, проходя мимо стола, оперлась ладонями о край — на коже осталась липкая смесь мёда и крови, след от сегодняшнего вечера. Спина её была прямая, взгляд — твёрдый, лицо бледное и упрямое.

Толпа не смела поднимать шум. Даже самые пьяные бояре замолчали, будто что-то невидимое держало их за горло. Только где-то в углу, в тени, кто-то хрипло сказал, словно подводя итог всему, что случилось.

— Вот это сила.

Кто-то другой прошептал:

— Не княжич спас — баба.

— Молчи, — ответили ему. — Жить хочешь?

Кира выдохнула и вытерла руки о подол.

— Всё, — сказала она тихо. — Её не трогать. Дать воды. Потом отвар.

— Да кто ты такая, чтобы приказывать? — буркнул один дружинник, но не двинулся.

— Та, кто умеет лечить. А ты стой, — ответила она.

Девушка на полу схватила Киру за руку.

— Не уходи, — прошептала она.

— Тише. Всё хорошо, — ответила Кира.

— Спасибо. Ты как мать, — прошептала девушка.

Кира не сказала ни слова, только коротко кивнула, и аккуратно, почти ласково, убрала с дрожащей руки девушки свои пальцы. Она стояла, чуть склонившись вперёд, в напряжённой тишине, где каждый шорох казался слишком громким.

Где-то за столом раздался сдавленный смешок, почти шёпот, но сразу же оборвался — все замерли, когда Владимир поднялся. Сначала его ладонь легла на стол, сильная, бледная, с сжатыми пальцами. Затем распрямились плечи, и, будто преодолевая тяжесть, он выпрямился весь, возвышаясь над остальными.

В руке его, туго сжатой, кубок тихо звякнул, обдав залу кратким звоном серебра — этот звук разнёсся по гриднице, сразу возвращая всех к молчаливому вниманию.

— Сядь, княжич, — сказал кто-то осторожно. — Всё ведь кончилось.

Он не ответил — только смотрел, взгляд его становился всё тяжелее, острее, и в этой тишине все замерли, словно воздух стал гуще и плотнее.

Кира кожей ощутила этот взгляд, жёсткий, тянущий куда-то внутрь, будто он пытался силой воли согнуть её, сделать послушной. В этом взгляде не было одной только злости — было что-то глубже, давящее, холодное, не оставляющее ей ни шага назад.

Владимир медленно сделал шаг вперёд — шкура под ногами сдвинулась, скользнула, раздался тихий, неприятный звук. Второй шаг — и люди вокруг будто бы сами собой расступились, спины сутулились, головы опускались, никто не осмелился задержать взгляд.

В центре гридницы остались только он и Кира — все остальные отошли, растворились в полумраке, будто их и не было.

— Владимир, — тихо сказал Добрыня. — Не тронь. Она.

— Молчи, дядька, — отрезал Владимир.

Он подошёл.

— Встань, — сказал он.

Кира поднялась медленно, без поклона.

— Что это было? — спросил он.

— Лечение, — ответила она.

— Это я вижу. Я спрашиваю, зачем? — уточнил он.

— Потому что я могла, — сказала она.

— Могла? — он усмехнулся, но в глазах ничего не двигалось. — Потому что могла.

Он посмотрел на девушку, которая ещё дышала тяжело.

— Ты её спасла, — сказал он.

— Да, — ответила она.

— Ту, что я выбрал, — добавил он.

— Неважно, кого. Она человек, — сказала она.

Он кивнул.

— Человек, — повторил он, словно пробуя слово. — А я кто тогда?

— Ты княжич. Тебя это всегда спасает, — ответила она.

— Не всегда, — сказал он, посмотрев прямо в глаза. — Не с тобой.

Никто не дышал. Он сделал ещё шаг, теперь так близко, что Кира чувствовала жар от его плаща.

— Ты смотришь прямо, — сказал он глухо. — Даже сейчас.

— А зачем смотреть вниз? — спросила она.

— Чтобы жить, — ответил он.

— Я живу, — сказала она.

— Пока что, — добавил он.

Она не отвела взгляда.

— Ты убьёшь меня? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Почему? — уточнила она.

— Потому что не знаю, как, — произнёс он тихо, почти себе.

Сбоку кто-то кашлянул, не выдержав тишины. Владимир резко обернулся:

— Вон отсюда, все! — крикнул он.

Лавки заскрипели, сапоги застучали. За минуту в гриднице остались только трое — он, Кира и всё ещё бледная дочь Добрыни.

— Она не должна была умирать здесь, — сказал Владимир наконец. — Не в моём доме.

— И не умерла, — ответила она.

— Благодаря тебе, — сказал он.

— Благодаря травам, — возразила она.

— Нет, — сказал он, сжав кулак. — Благодаря тебе. И все это видели.

— Пусть видят, — ответила она.

— Ты не понимаешь, — сказал он, и голос стал глуше. — Я хозяин этого дома. Моё слово — закон. А сегодня.

Он осёкся и махнул рукой.

— Сегодня ты сделала всё сама. И мне теперь говорят, что сила у тебя, — продолжил он.

— Пусть говорят. От слов ещё никто не умер, — ответила она.

— Умирают, — сказал он, глядя прямо, не мигая. — Иногда даже быстрее, чем от ножа.

Кира молчала.

— Я не боюсь тебя, — сказал он.

— А должен? — спросила она.

— Нет. Но понимаю, что не могу взять, — ответил он.

— Я и не вещь, — сказала она.

Он усмехнулся беззвучно.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Все они — бояре, дружина, даже волхв — все сейчас верят, что боги говорят через тебя.

— А ты? — спросила она.

— А я знаю, что нет, — ответил он.

— Тогда чего ты боишься? — спросила она.

Он отвернулся, прошёл к столу и поставил кубок. Звук серебра о дерево ударил, как меч.

— Потому что всё равно не могу не бояться, — сказал он.

Он посмотрел на ладонь — кровь выступила на костяшках. Он медленно вытер её об столешницу.

— Уходи, — сказал он.

— Ты уже говорил, — ответила она.

— Тогда иди сейчас. Пока я молчу, — сказал он.

Кира повернулась к двери. Когда она проходила мимо него, он вдруг тихо сказал:

— Ты меня победила. В моём доме.

— Я никого не побеждала, — ответила она.

— Не лги, — сказал он.

Кира остановилась.

— Я просто спасла жизнь, — сказала она.

— Вот именно, — сказал он. — Спасла. Не мне.

Кира не обернулась, не сказала ни слова. Она ушла тихо, шаги её стихли за дверью — только после этого Владимир остался один в опустевшей гриднице.

Он стоял несколько секунд неподвижно, плечи напряжены, дыхание сбилось. Затем сжал кулак до боли и с силой ударил по ближайшему бревну стены. Дерево глухо отозвалось, и на шероховатой поверхности осталось тёмное, неровное пятно крови — багровое, словно печать.

Снаружи всё было спокойно, только свечи потрескивали, а в тёмных углах слышался осторожный шёпот. Но в тереме больше никто не заговорил о том вечере. Все молчали — и лишь память о случившемся затаилась в каждом, в каждом взгляде, в каждом движении, будто незримая тень, от которой нельзя было уйти.