Глава 35. Ткань из слухов и трав
В светлице стояла тёплая, душная мгла, будто сам воздух медленно тлел в полутьме между закопчёнными стенами. Запах мёда, томно-тягучий, мешался с густым, резким духом сушёных трав — ромашки, мяты, зверобоя; их тени висели на толстых нитях под самым потолком, спускаясь вниз едва заметной дымкой. Лёгкое движение, едва различимое в полумраке: Кира склонилась над тяжёлой ступой, глубоко вдавленной в доски лавки у стены, и старательно, будто в молитве, растирала корень девясила — сухой, жёсткий, с горьковатым запахом, который ещё больше сгущал пряный воздух светлицы.
По другую сторону лавки, вдоль стены, сидели девушки; их лица были почти скрыты в тени, а руки слаженно и неумолимо двигались, вытягивая ровную, тугую нить из бесконечной пасмы. Шуршание веретён рождало странную, убаюкивающую мелодию — на этом фоне молчание становилось почти тяжёлым, как густой воск, затёкший в угол.
Дверь светлицы вдруг дрогнула, как будто осторожно испуганный ветер коснулся её; створка чуть приоткрылась, впуская узкую полоску дневного света. В проёме показалась полная женщина — плотная, с грузным станом, кутающаяся в потёртый тёплый платок, который закрыл её подбородок почти до глаз. Лицо её было болезненно-бледным; глаза казались налитыми — красные, с мутным блеском, будто после долгой, утомительной ночи. Под ними залегли синеватые тени, и эта усталость, не спрятанная ни платком, ни тугим узлом на затылке, делала всю её фигуру медлительной, грузной и чем-то трогательно беззащитной.
— Можно ли войти? — спросила она осторожно.
— Можно, — ответила Кира, не поднимая головы от работы. — Садись, пожалуйста.
Женщина присела на лавку осторожно, сложив руки на коленях.
— Ты являешься женой посадника? — спросила она.
— Да, я княгиня, — подтвердила Кира.
— Как тебя зовут? — продолжила женщина.
— Меня зовут Кира, — ответила та. — А тебя как зовут?
— Меня зовут Домна, — сказала женщина.
— Что тебя беспокоит? — спросила Кира.
— Боль внизу живота, — ответила Домна, смутившись. — Тянет так, словно там лежит камень, и иногда боль настолько сильна, что я не могу выпрямиться.
Кира вытерла руки полотенцем и подошла ближе к женщине.
— Как давно начались эти боли? — спросила она.
— Примерно неделю, а может быть, и дольше, — ответила Домна. — Я уже перестала считать дни.
— Была ли у тебя лихорадка? — уточнила Кира.
— Нет, лихорадки не было, только слабость, — сказала Домна.
— Были ли у тебя недавно роды?
— Нет, уже прошёл год с тех пор, как я рожала, — ответила женщина.
Кира кивнула, задумавшись.
— Когда боль усиливается — после еды или перед ней? — спросила она.
— После еды, — ответила Домна. — Особенно если я ем мясо.
— Твой муж любит мясо?
— Очень любит, — подтвердила Домна. — Он не может прожить без мяса ни дня, а я потом лежу, словно меня избили.
— Сало ты тоже ешь? — продолжила Кира.
— Как же не есть, — виновато усмехнулась Домна. — У нас даже хлеб с салом подают, и кашу тоже.
Кира взяла горсть трав из корзины, растирала их между ладонями и вдохнула аромат.
— Это зверобой и мята, — сказала она. — Заваривай их и пей по утрам, пока отвар тёплый, но не заливай кипятком.
— Благодарю тебя, княгиня, — сказала Домна, но замялась. — Говорят, ты умеешь останавливать кровь?
— Да, я могу остановить кровь, если знаю, откуда она течёт, — ответила Кира.
Домна перекрестилась, словно в благодарность.
— Это хорошо, — сказала она. — У нас тут одна девушка…
— Об этом поговорим позже, — прервала её Кира, подавая маленький мешочек. — Выпей этот отвар и передай мужу, чтобы он меньше пил вина.
— Он не пьёт, — возразила Домна.
— Значит, скрывает, — сказала Кира.
Домна опустила глаза, словно признавая правоту.
— Откуда ты это знаешь?
— Оттуда же, откуда знаю про мясо, — ответила Кира. — Я видела таких людей.
Домна хмыкнула, словно соглашаясь.
— Ты странная, княгиня, — сказала она. — Не похожа на других. Те молятся, а ты нюхаешь травы, будто разговариваешь с ними.
— С людьми разговаривать сложнее, чем с травами, — ответила Кира.
— Это правда, — вздохнула Домна. — Особенно с моим мужем. Ему всё торги да долги.
Кира подняла взгляд, внимательно посмотрев на женщину.
— Сколько у него долгов?
— Я точно не знаю, — ответила Домна. — Он не рассказывает. Но я вижу, что он злой ходит, ночью встаёт и копается в счётах.
— Это варяги?
— Нет, не варяги, а наши, купцы, — ответила Домна. — Один из них высокий, рыжий, всегда с кольцом на пальце.
Кира на мгновение задержала дыхание.
— Не Добрыня ли это?
— Нет, этот моложе, — ответила Домна. — Улыбается, как кошка.
— Ты не помнишь его имени?
— Кажется, Якун или Ярец, — ответила Домна.
Кира кивнула, запоминая.
— Если он придёт снова, не открывай ему дверь, — сказала она. — Скажи, что твой муж в пути.
— А если он силой полезет? — спросила Домна с тревогой.
— Тогда позови меня, — ответила Кира.
Домна растерялась, глядя на неё.
— Ты действительно придёшь? — спросила она.
— Я приду, — подтвердила Кира.
Женщина опустила глаза, словно не веря.
— Спасибо тебе, — сказала она и добавила тише. — Говорят, княгиня из Киева гордая и не слушает простых людей, но ты другая.
— Не верь всему, что говорят, — ответила Кира.
— Всё равно я расскажу другим, — сказала Домна. — Пусть знают, что ты лечишь.
Кира кивнула, но предупредила:
— Только не говори всем подряд. Пусть сначала спросят у меня.
Домна поднялась, взяла мешочек с травами, поклонилась.
— Береги себя, княгиня, — сказала она. — Ты ведь тоже не железная.
Кира слегка усмехнулась.
— Нет, но я привыкла притворяться, — ответила она.
Домна медленно вышла, не оглядываясь, и двери за её широкой спиной закрылись, оставив после себя короткое эхо тяжёлых шагов, будто отрезая светлицу от остального мира. Внутри осталась тягучая, вязкая тишина, в которой стук веретена продолжал звучать упрямо и размеренно, словно неведомая рука отмеряла минуты, связывая дни в длинную, неразрывную цепь.
Кира осталась одна. Её плечи чуть поникли; она медленно подошла к столу, где оставила ступу и корень девясила, и, не спеша, опустилась на край лавки. Холодное дерево под ладонями, шершавая поверхность досок — всё это ощущалось особенно ясно, как будто кожа становилась тоньше, улавливая малейшие перемены в воздухе.
Вдох — горький, с привкусом трав и сырости. Кира взяла корень, зажатый теперь в упрямых пальцах, посмотрела на него, как на судьбу, свёрнутую в плотный комок.
«Началось», — сдавленно промелькнуло у неё в голове.
Мысль возникла без голоса, как дрожь внутри, и осталась висеть — тяжёлая, неотвратимая.
Она вновь склонилась над ступой. Движения были медленными, будто чужими — пальцы с трудом сжимали деревянную ручку пестика, ладонь ныла от напряжения. Каждый удар, каждый короткий скрежет раздавленного корня отзывался у неё внутри лёгкой, тревожной болью. Она слушала, как под тяжестью её рук крошится жёсткое волокно, разламывается, уступая, и в этих звуках слышалось что-то большее — не просто треск сухого стебля, но и тихий надлом невидимой нити, которую она пыталась удержать в себе и вокруг себя.
В светлице не спадала вязкая, устойчивая духота; кажется, даже стены дышали ею, удерживая в себе густой аромат ромашки, вкрадчивый дым от очага и тонкую, чуть кисловатую нотку простокваши, давно впитавшуюся в тряпки и доски. Под потолком, среди паутины и засаленных балок, висели тяжёлые пучки сушёных трав — сквозь них пробивался рассеянный свет, окрашивая воздух в мягкое, тёплое золото.
За лавкой сидели три женщины, каждая словно была здесь отведённой ролью. Самая юная из них, едва ли старше девицы, с острыми плечами, тонкими руками, и лицом почти прозрачным — под глазами лежала тень недосыпа, а пальцы нервно перебирали край платка. Рядом, чуть в стороне, устроилась вдова: тёмное платье облепляло её худую фигуру, а на коленях, плотно прижавшись, дремал ребёнок с распухшими веками, вполголоса поскуливая сквозь сон. Третья — рослая, дородная, с широкими скулами и усталым, потемневшим взглядом — держала спину прямо, опершись локтем о лавку, и не сводила глаз с Киры, будто искала в ней ответ на неозвученный вопрос.
Кира, не оборачиваясь, осторожно разливала горячий отвар по низким, шероховатым глиняным чашкам. Каждый её жест был точен, выверен: тонкая струя тёмного настоя, едва заметный пар, медленный круг по столу — движение повторялось с особым, хозяйским вниманием, будто в этом простом деле заключалась для неё особая важность и покой.
— Пейте, но осторожно, отвар горячий, — сказала она.
— Что это за отвар? — спросила молодая женщина. — Пахнет так, словно мокрое сено.
— Это зверобой с небольшой добавкой полыни, — ответила Кира. — Твой желудок слабый, этот отвар поможет.
— Откуда ты знаешь о моём желудке? — удивилась девушка.
— Я вижу это по твоим бледным губам и холодным пальцам, — объяснила Кира.
— А, — протянула девушка. — Возможно, ты права. У нас дома холодно, отец экономит дрова.
— Твой отец купец?
— Да, он торгует воском, — ответила девушка. — Сейчас он в долгах, но говорит, что весной всё отобьёт.
— Где он взял долг?
— У варягов, — ответила девушка. — Он говорит, что они терпеливые.
— Варяги никогда не бывают терпеливыми, — вмешалась вдова. — Они терпят, только пока им выгодно.
— А что потом?
— Потом они приходят ночью, без шума, — тихо ответила вдова.
Молодая девушка побледнела, её лицо изменилось.
— У нас не такие варяги, — возразила она. — Наши добрые, они сами обещали подождать до летнего торга.
Кира поставила свою чашку на лавку.
— Добрые, говоришь? — спросила она. — Как их зовут?
— Один — Рагнар, а другой, кажется, Торстен, — ответила девушка. — Высокий, в сером плаще.
— С топором за поясом?
— Да, но он его не доставал, — сказала девушка.
— Пока не доставал, — заметила Кира. — Значит, ждёт своего часа.
Женщины переглянулись, ощутив напряжение.
Ребёнок на руках у вдовы закашлялся. Кира подошла, наклонилась к нему.
— Сколько ему лет?
— Год и два месяца, — ответила вдова. — Он всё время кашляет, ночью не спит, горло хрипит.
— Молоко он пьёт?
— Только моё, — ответила вдова.
— Ты ешь слишком мало, — сказала Кира. — В тебе почти нет сил, одна вода. Тебе нужно есть мясо, ячмень и пить укропный отвар.
— Мяса у меня нет, — сказала вдова. — И мужа тоже нет.
— Кто тебе помогал?
— Никто, — ответила вдова.
Кира достала из ларца небольшой мешочек и протянула его вдове.
— Здесь трава от кашля, — сказала она. — Завари её, и через день ребёнку станет легче.
— Спасибо, княгиня, — сказала вдова. — Но у меня нет денег…
— Деньги не нужны, — ответила Кира.
Молодая девушка посмотрела на неё с любопытством.
— Ты всех так принимаешь?
— Нет, только тех, кто приходит сам, — ответила Кира.
— А если я приведу свою тётку? — спросила девушка. — Она болеет.
— Пусть она придёт сама, — сказала Кира.
— А если она не захочет? — продолжала девушка. — Она боится, говорит, что княгиня не станет слушать простых людей.
— Пусть боится, — ответила Кира. — Но ты всё равно приведи её.
Сестра боярина, до того молчавшая, тихо откашлялась.
— У меня дело не совсем в болезни, — сказала она, но замялась. — Хотя иногда у меня бывают кровотечения, без определённого срока.
— Давление чувствуешь?
— Не знаю, — ответила женщина. — Только ощущаю слабость, а бабы шепчутся, что меня сглазили.
— Сглазить могут только глупцов, — отрезала Кира. — У тебя другая причина.
— Какая? — спросила сестра боярина.
— Твои глаза мутные, губы сухие, — сказала Кира. — Ты теряешь кровь, тебе нужен отвар из крапивы и зверобоя.
— Я думала, это грех, — сказала женщина.
— Нет, это просто нехватка железа в организме, — ответила Кира.
— Какого железа? — удивилась сестра боярина.
— Я объясню позже, — сказала Кира.
Сестра боярина кивнула, принимая ответ.
— Можно ещё спросить? — сказала она. — Говорят, твой князь ввёл новую пошлину для варягов на пристани. Это правда?
Кира слегка подняла голову.
— Кто это говорит?
— Мужчины шепчутся, — ответила женщина. — Говорят, князь хочет брать больше, чем брал Святослав, и варяги злятся.
— Пусть злятся, — ответила Кира.
— А если они поднимут бунт? — спросила сестра боярина.
— Тогда они утонут в Волхове, — спокойно сказала Кира.
Вдова опустила глаза, словно испугавшись этих слов.
— Они могут прийти ночью, без шума, — тихо сказала она.
— Они не дойдут, — ответила Кира. — Я знаю, кто у них главный на торге.
Молодая девушка вскинула брови.
— Кто же это?
— Тот самый Торстен в сером плаще, — ответила Кира. — Если твой отец ему должен, передай, чтобы не скрывался, а пришёл ко мне.
— К тебе? — растерялась девушка. — Но он…
— Пусть придёт, — повторила Кира. — Иначе придут другие, и будет хуже.
Наступила тишина, нарушаемая лишь шуршанием веретена.
— Княгиня, — тихо сказала вдова, — правда ли, что ты умеешь… колдовать?
— Нет, — ответила Кира. — Я просто знаю, где искать ответы.
Молодая девушка усмехнулась.
— Всё равно говорят, будто ты шепчешь над водой, — сказала она.
— Пусть говорят, — ответила Кира. — Главное, чтобы пили отвар.
Сестра боярина кивнула.
— А ты не боишься, что на тебя донесут?
— Пусть доносят, — ответила Кира. — Всё равно потом придут лечиться.
Снова повисло молчание.
Кира взяла со стола кувшин и разлила отвар по чашкам.
— Пейте, но по глотку, — сказала она. — И запомните: никому не рассказывайте, о чём мы здесь говорили.
— Даже мужьям? — спросила молодая девушка.
— Особенно мужьям, — ответила Кира.
Женщины переглянулись — быстрые взгляды, в которых мелькнуло что-то тревожное, почти заговорщицкое. Самая молодая, прикусив губу, прыснула в ладонь, а вдова, не выдержав, едва слышно хихикнула, прикрыв рот краем платка. Третья лишь хмыкнула, уголки губ на мгновение дрогнули, но взгляд её остался настороженным, тяжёлым.
Кира уловила этот короткий смешок, заметила, как плечи женщин чуть расслабились, а тёплый пар отвара, поднимаясь, скрыл на мгновение их лица, сделав их ещё моложе, ещё уязвимее. Она не сказала ни слова — только продолжила разливать настой по чашкам, не перебивая хрупкое, почти детское веселье, которое словно вспыхнуло назло тягучей тишине и давящей духоте светлицы.
— Когда ребёнок выздоровеет, пришли ко мне девушку с вестью, — сказала она вдове. — И передай своей соседке, что я ищу того, кто продаёт воск на пристани.
— Зачем тебе это? — спросила вдова.
— Я хочу знать, кто купил последние три бочки воска, — ответила Кира.
Сестра боярина вдруг тихо сказала:
— Эти бочки купили варяги три дня назад за серебро, без торга.
Кира медленно подняла взгляд.
— Откуда ты это знаешь?
— Мой брат рассказывал, — ответила женщина. — Он служит у сторожей.
— Он запомнил имя покупателя? — спросила Кира.
— Нет, только заметил, что у того был серый плащ с вышивкой, — ответила сестра боярина.
— Это Торстен, — сказала Кира. — Всё тот же.
Она посмотрела на женщин, её взгляд стал серьёзнее.
— Когда будете уходить, никому не говорите, что были здесь, — сказала она. — Если спросят, скажите, что приходили за мазью от ожогов.
— А если спросят, правда ли, что ты лечишь травами? — спросила молодая девушка.
— Скажите, что я лечу, но не всех, — ответила Кира.
Женщины согласно кивнули, почти одновременно, будто их связал общий, невидимый жест. На секунду в светлице стало чуть легче дышать — одобрение пронеслось по лицам, как тёплый сквозняк.
Молодая девушка неловко отодвинулась от стены, стараясь не разбудить ребёнка на руках вдовы. Тонкие пальцы быстро, неуверенно поправили платок: выбившаяся прядь легла под тканью, а по щекам прошёл лёгкий румянец. Девушка взглянула в сторону Киры, словно ища молчаливого позволения, и тихо, почти неслышно, выдохнула, сдерживая дрожь в плечах.
— Можно мне прийти завтра? — спросила она.
— Можно, — ответила Кира.
— А с подругой? — уточнила девушка.
— С подругой нельзя, — сказала Кира. — Сначала я должна узнать, кто она.
Девушка смутилась, щеки её запылали, но она всё же кивнула — коротко, как-то по-детски, и тут же опустила глаза. Женщины неторопливо поднялись, скользнули к двери, стараясь ступать тише, словно не желая нарушить зыбкое спокойствие, и один за другим исчезли за порогом.
Светлица быстро наполнилась прежней, тягучей тишиной. Ароматы трав — горький зверобой, сладкая ромашка, чуть острый дым — вновь всплыли в воздухе, как будто стали гуще без разговоров, заполнили каждый угол, каждую щель между срубами. Пространство стало шире и одновременно чужим.
Кира медленно подошла к окну, прикасаясь пальцами к краю холодной рамы. За рекой, в сизой дымке, колыхались тяжёлые ладьи — их борта блестели от влажного ветра, а дым от далеких костров тянулся низкими лентами, расползаясь по воде и теряясь в сырой дали. Где-то вдали выкрикивали переправщиков, но здесь, за стеклом, всё казалось невозможным, как чужой сон.
Она вернулась к столу, аккуратно развернула кусок пергамента, достала пузырёк чернил. Перо скрипнуло по грубой поверхности, оставляя вязкие строки: «Торстен. Воск. Варяги. Купцы должны. Слухи растут». Рука дрогнула только раз, когда на секунду послышался скрип за дверью, но Кира продолжила, глядя на свои короткие, резкие пометки.
«Вот и сеть», — мелькнуло у неё в мыслях, сухо и спокойно, будто всё происходящее уже было вписано в неведомую книгу.
За спиной вновь послышалось ровное, неумолимое шуршание веретена — упрямый звук, похожий на дыхание, наполнял тишину, словно сама судьба, невидимая и строгая, ткала дальше её неоконченный замысел.
Вечером в горнице висел плотный, тяжёлый дух — запах дыма, смешанный с медовой сладостью, густо наполнял всё пространство. Очаг тлел, медленно догорая; угли внутри потрескивали, бросая на стены красноватые отблески, а в углу у дверей коптила тонкая лучина, оставляя на потолке сизые разводы и еле заметно потрескивая, как мыши под полом.
Владимир сидел за столом, сутулившись, будто тяготы дня навалились на плечи. Пояс он снял, тяжёлая пряжка лежала рядом, а рубаха была небрежно расстёгнута, открывая влажную от жары шею и грудь. Локти впивались в шершавую столешницу, пальцы сжимались в кулаки, а лицо его было залито жарким румянцем, будто не только от усталости, но и от бессонной, тревожной мысли.
Кира подошла бесшумно, стараясь не скрипнуть половицей, и осторожно поставила перед ним глиняный кубок с травяным отваром. Пар поднимался лёгкой дымкой, обволакивая руки и лицо Владимира терпким, горьким ароматом.
— Пей, пока отвар тёплый, — сказала она.
Владимир взял кубок, отпил жадно, затем шумно выдохнул.
— Эти новгородцы невыносимы, — пробурчал он. — Сначала молчат, а потом орут все разом, словно их подожгли.
— Что произошло?
— Спорили о пошлине на соль, — ответил он. — Полдня спорили! Один кричит, другой считает, третий хохочет, как на торгу. Я сказал им, что казна пуста, а они в ответ: «Пусть князь сам платит».
Кира пододвинула к нему хлеб и нарезала ломоть.
— И что ты им ответил?
— Что, если они будут спорить, я начну брать пошлину у варягов в следующем месяце, — сказал Владимир.
— И как они отреагировали?
— Засмеялись и сказали: «Попробуй», — ответил он.
Он ударил кулаком по столу — не сильно, но кубок дрогнул.
— Они считают меня мальчишкой, — сказал он с раздражением.
— Они действительно так считают, — тихо ответила Кира. — Но скоро перестанут.
Владимир хмыкнул, посмотрев на неё.
— Да? И когда же это произойдёт?
— Когда они поймут, что ты знаешь больше, чем они, — ответила Кира.
Он прищурился, глядя на неё.
— И что же я знаю?
— Пока ты знаешь мало, — ответила Кира. — Но уже больше, чем знал вчера.
— Например?
Кира села напротив него, положив ладонь на край стола.
— Например, ты знаешь, что посадник прячет серебро, — сказала она.
— Что?
— Его жена приходила ко мне сегодня, — объяснила Кира. — Она жаловалась, что денег нет, но сундуки заперты.
— Мало ли у кого заперты сундуки, — возразил Владимир.
— Она сказала, что он прячет серебро от людей, — продолжила Кира. — Но, возможно, не только от людей.
Владимир замер, опёрся локтем о стол и посмотрел в сторону очага.
— От кого ещё, как ты думаешь?
— От тебя, — ответила Кира.
— С чего ты это взяла?
— Он против новых пошлин, — объяснила Кира. — Боится, что ты заставишь его платить.
— Откуда ты это знаешь?
— Я слушаю, что говорят люди, — ответила Кира.
Он криво усмехнулся.
— Опять твои женщины, — сказал он.
— А кого ты хочешь слушать? — спросила Кира. — Мужчин на вече? Они говорят одно в глаза, а за спиной — другое. А жёны слышат всё, что происходит дома.
Владимир молча повертел кубок в руках.
— И ты обсуждаешь с ними дела князя?
— Нет, — ответила Кира. — Мы говорим о болях в животе, о детях, о ссорах. А остальное само выходит.
— Само выходит, — повторил он скептически. — И часто так выходит?
— Достаточно часто, чтобы знать, кто кому должен, — ответила Кира.
Он приподнял бровь, заинтересовавшись.
— И кто кому должен?
— Почти все должны варягам, — ответила Кира. — Через посредников.
— Посредников? — переспросил Владимир.
— Купцов с пристани, — пояснила Кира. — У них варяги берут чистое серебро.
Владимир задумчиво потёр подбородок.
— Я видел таких сегодня, — сказал он. — Один был в сером плаще, с золотым кольцом.
— Это Торстен, — сказала Кира.
Владимир резко поднял глаза.
— Ты его знаешь?
— Не лично, — ответила Кира. — Но его имя я слышала сегодня.
— От кого?
— От дочери одного купца, — ответила Кира.
— От той маленькой, в голубом платье?
— Да, — подтвердила Кира. — Её отец должен варягам.
— Вы все что-то знаете, — сказал Владимир с лёгким раздражением.
— Только то, что другие не замечают, — ответила Кира.
Он откинулся на спинку лавки и устало усмехнулся.
— Скажи, Кира, ты ведь шпионишь, — сказал он.
— Называй это как хочешь, — ответила Кира. — Я просто слушаю.
— И обо мне тоже слушаешь?
Кира промолчала, не отвечая.
— Ну, говори, — сказал он, слегка улыбнувшись.
— Иногда я слушаю и о тебе, — ответила она.
— И что ты слышишь?
— Что ты упрямый, — сказала Кира.
Он тихо рассмеялся.
— Это я и сам знаю, — сказал он.
— И что ты хочешь быть сильным, но пока не умеешь, — добавила Кира.
Владимир перестал смеяться, его лицо стало серьёзнее.
— А ты умеешь?
— Нет, — ответила Кира. — Но я вижу, как этому учатся.
Он наклонился ближе, положив локоть на стол, и его рука скользнула к её ладони.
— И чему же ты меня учишь?
— Слушать, — ответила Кира.
— Кого слушать? — уточнил Владимир.
— Тех, кто молчит громче всех, — сказала она.
Он кивнул, словно что-то понял.
— Посадник, — сказал он. — Если он действительно прячет серебро…
— Он прячет, — подтвердила Кира. — Я видела это по лицу его жены. Она не врёт, ей страшно.
— Почему ей страшно? — спросил Владимир.
— Потому что она знает: если серебро найдут, отвечать придётся ей, — ответила Кира.
— Значит, он думает, что я не найду, — сказал Владимир.
— А ты найди, — сказала Кира.
— Как?
— Попроси не его, а варягов, — ответила Кира. — Скажи, что княжеская казна открыта, и пусть они сами расскажут, кто им должен.
Владимир прищурился, обдумывая её слова.
— Ты хитра, — сказал он.
— Нет, я просто не люблю, когда мне лгут, — ответила Кира.
Он медленно кивнул.
— Это можно устроить, — сказал он. — На следующем вече.
— Только не сразу, — предупредила Кира. — Пусть думают, что ты ничего не знаешь.
Он усмехнулся.
— Ты учишь меня обманывать, — сказал он.
— Я учу тебя быть осторожным, — ответила Кира.
Владимир снова взял кубок, поднял его, но не стал пить.
— Знаешь, раньше я думал, что княгиня — это просто украшение у очага, — сказал он.
— Ты ошибся, — ответила Кира.
— Да, — согласился он, улыбнувшись. — Ты не украшение. Ты инструмент.
Кира слегка приподняла подбородок.
— Тогда используй меня правильно, — сказала она.
Владимир поставил кубок на стол и накрыл её ладонь своей.
— Будь осторожна, Кира, — сказал он. — Если кто-то узнает, что ты столько знаешь, тебе не жить.
— Если кто-то узнает, — ответила она спокойно, — тебе не княжить.
Владимир замолчал, затем тихо засмеялся.
— Я никогда не думал, что буду бояться собственной жены, — сказал он.
— Не бойся, — ответила Кира. — Пока мы на одной стороне.
Он посмотрел на неё пристально, затем кивнул.
— Значит, на следующем вече я спрошу про варягов, — сказал он. — Спокойно, будто случайно.
— Именно так, — подтвердила Кира. — И следи за посадником, когда будешь говорить.
Он усмехнулся.
— Опять твои женские уловки, — сказал он.
— Они работают, — ответила Кира.
Владимир открыто рассмеялся.
— Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал он.
Кира встала, подошла к очагу и подбросила щепку. Пламя вспыхнуло, осветив стены горницы.
— Только помни, — сказала она тихо. — Женщины говорят много, но слушают лучше всех.
Владимир посмотрел на неё и, помедлив, ответил:
— Это я уже понял.
Кира обернулась через плечо, задержав на Владимире взгляд — короткий, внимательный, будто оценивающий. Затем едва заметно кивнула, сдержанно, точно между ними промелькнул какой‑то тайный, негласный договор, где слов не требовалось, а каждое движение значило больше, чем целый разговор.
За окном, в мутном вечернем сумраке, Волхов дышал сыростью — тянуло от воды глухо и пряно, воздух становился плотнее, будто промозглая влага проникала даже сквозь щели и щербинки в бревенчатой стене. Далеко на другом берегу, за чередой лодок, мерцали редкие огоньки.
В очаге угли вдруг треснули с резким, ломким звуком, прокатившимся по низким сводам горницы, — будто кто-то невидимый дал знак, и теперь решение, о котором молчали, стало весомым и окончательным.
В каморке стояла устойчивая, тяжёлая сырость — воздух казался мокрым, будто просачивался сквозь щели вместе с вечерней влагой, пропитывая всё вокруг до самых костей. От стен тянуло плесенью, этой древней, терпкой гнилью, а где-то ближе к очагу ощущался тонкий, едва уловимый запах тёплого воска, оставшийся после свечи, давно погасшей на дощатом столе.
Лучина к этому времени догорела, и на стене дрожало неуверенное пятно света — вытянутое, неровное, будто вспоминающее о себе, когда комната уже погружалась во мрак. В полутьме Кира сидела на низком, провалившемся тюфяке, поджав под себя босые ноги. Волосы распустились, спутались, упали на плечи тяжёлыми, влажными прядями — такой она позволяла быть себе редко, только в эти короткие минуты, когда ничто больше не требовало силы.
В углу, почти у самого пола, потрескивала в печи береста — в огонь летели тонкие полоски, на которых некогда чётко проступали синие чернила. Слова, короткие, сбивчивые заметки, исчезали в пламени, превращаясь в лёгкий пепел, взмывающий в темноту вместе с едким дымком.
Сверху, за низким потолком, вдруг раздался глухой, тяжёлый стук шагов — будто кто-то медленно ходил по доскам, осторожно ступая, стараясь не выдать присутствия. Затем в тишине поплыли приглушённые голоса; их едва можно было разобрать, в них слышалась сдержанность и какая‑то скрытая тревога, словно собеседники боялись нарушить зыбкое, уязвимое спокойствие этого позднего часа.
— Опять ты не спишь, — сказал Владимир из-за двери.
Кира вздрогнула, узнав его голос.
— Войди, — сказала она.
Дверь скрипнула, и в проёме появился Владимир — без пояса, в одной рубахе, с растрёпанными волосами. Он нахмурился, увидев огонь в очаге.
— Что ты жжёшь посреди ночи?
— Бересту, — ответила Кира.
— Какую бересту?
— Старую, с записями, — сказала она.
Он подошёл ближе и посмотрел в очаг.
— Пахнет так, будто ты сожгла целую казну, — сказал он.
— Возможно, — тихо ответила Кира.
Владимир сел рядом с ней, и половицы скрипнули под его весом.
— Ты опять писала?
— Немного, — ответила Кира.
— Про кого писала?
— Про всех, — сказала она.
— Кира, — сказал Владимир, потирая глаза и вздыхая. — Ты бы хоть спала. Сколько ты уже так не спишь?
— Я не могу спать, — ответила Кира.
— Из-за чего?
— Не знаю, — сказала она. — Просто не могу.
Владимир замолчал, затем потянулся и взял с пола обугленный кусок бересты.
— Зачем ты сжигаешь записи?
— Чтобы никто не смог их прочесть, — ответила Кира.
— Я мог бы их прочесть, — сказал Владимир.
— Именно поэтому я их сжигаю, — ответила она.
Он усмехнулся, устало, но без обиды.
— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь?
— И что же я делаю?
— Ты слушаешь, собираешь сведения, связываешь их воедино, — ответил Владимир. — К тебе женщины ходят чаще, чем к священнику.
— И это плохо?
— Это странно, — сказал он. — Раньше княгиня должна была прясть, а ты…
— Я тоже пряду, — прервала его Кира. — Сеть.
Владимир тихо засмеялся и покачал головой.
— И что тебе даёт эта сеть?
— Защиту, — ответила Кира.
— От кого?
— От всех, — сказала она. — Даже от тебя.
Владимир поднял взгляд и посмотрел на неё прямо.
— От меня тебе не нужно защищаться, — сказал он.
— Пока не нужно, — ответила Кира.
— Кира, — сказал он, нахмурившись. — Не говори так.
— Я не хочу спорить, — ответила она.
— Я и не спорю, — сказал Владимир мягче. — Просто мне не нравится, что ты так живёшь. Прячешься здесь, как мышь.
— Здесь мне спокойно, — сказала Кира.
— Здесь пахнет плесенью, — возразил он.
— Зато здесь тихо, — ответила она.
Владимир хмыкнул.
— Ты понимаешь, что половина города говорит о тебе? — спросил он.
— Пусть говорят, — ответила Кира.
— Они боятся тебя, — сказал он. — Говорят, что ты ведьма.
— Пусть боятся, — ответила Кира. — Тогда они меньше лгут.
Владимир задумчиво смотрел на огонь в очаге.
— И всё это ради чего? — спросил он. — Чтобы я лучше знал, кто кому должен?
— Ради того, чтобы ты остался жив, — ответила Кира.
— Смешно, — сказал он.
— Это не смешно, — возразила она. — Если завтра кто-то пойдёт против тебя, ты должен знать, откуда дует ветер.
— А если против меня пойдёшь ты?
Кира повернулась к нему.
— Я не пойду против тебя, — ответила она.
Владимир медленно наклонился ближе к ней.
— Знаешь, иногда я боюсь тебя больше, чем веча, — сказал он.
— И зря, — ответила Кира. — Я всего лишь женщина.
— Нет, — возразил он. — Женщина бы плакала.
— Я уже плакала, — сказала Кира. — Просто не вслух.
Владимир замолчал, глядя на пламя. Затем тихо добавил:
— Ты изменилась.
— И ты изменился, — ответила она.
— Я — да, — согласился он. — Но ты стала другой. Холодной.
— Холод защищает, — сказала Кира.
— От чего защищает?
— От того, что сжигает, — ответила она.
Владимир осторожно провёл рукой по её волосам, почти нерешительно.
— Я не хочу, чтобы ты сгорала, — сказал он.
— Тогда не трогай огонь, — ответила Кира.
Владимир тихо выдохнул.
— Значит, теперь всё так, — сказал он. — Я делаю вид, что правлю, а ты делаешь вид, что лечишь.
— А по сути?
— По сути, ты правишь, а я учусь, — ответил он.
Кира усмехнулась.
— Не льсти мне, — сказала она.
— Это не лесть, — возразил Владимир. — Это правда.
Голоса наверху стихли так внезапно, что в комнате будто стало холоднее — тишина опустилась вязкой, тревожной пеленой. В каморке остался лишь тихий, прерывистый треск огня в очаге; пламя медленно облизывало обугленную бересту, отбрасывая по стенам беспокойные тени.
Прошло несколько долгих минут, наполненных этим беззвучным ожиданием, когда даже дыхание казалось слишком громким. Кира сжала пальцы, почувствовав, как ногти врезаются в ладони, — каждый звук становился ощутимым, важным, будто весь мир сжался до этого очага и темного угла.
Тишину нарушил Владимир. Голос его прозвучал негромко, глухо, как издалека — будто он долго собирался с мыслями, перед тем как заговорить.
— Что ты сожгла, скажи хотя бы? — спросил он.
— Бересту с записями, — ответила Кира.
— Про кого были записи? — уточнил он.
— Про тебя, — сказала она.
Владимир повернулся к ней и нахмурился.
— Что именно ты записывала? — спросил он.
— Как ты говоришь на вече, — ответила Кира. — Как смотришь, когда злишься, что тебя раздражает.
— Ты наблюдаешь за мной, как за подопытным? — спросил он с лёгким возмущением.
— Нет, — ответила Кира. — Как за человеком, которому я хочу помочь.
Владимир долго молчал, затем вдруг тихо рассмеялся.
— Значит, ты уже изучила меня?
— Нет, — ответила Кира. — Я только начала.
Владимир встал и потянулся.
— Тогда заканчивай на сегодня, — сказал он. — Спи, Кира.
— А ты?
— Я пойду к себе, — ответил он. — Всё равно не усну. Завтра снова вече.
— Будет трудно, — сказала Кира.
— Я уже привык, — ответил Владимир.
Он шагнул к двери, но затем обернулся.
— Знаешь, — сказал он. — Если бы не ты, я бы, возможно, не выдержал.
— А если из-за меня ты не выдержишь? — спросила Кира.
— Тогда хоть будет с кем падать, — ответил он.
Владимир, не глядя в её сторону, встал и тихо вышел, осторожно притворив за собой дверь, будто боялся нарушить ту хрупкую границу, что разделяла их в этот вечер. Его шаги затихли в коридоре, оставив после себя пустоту и невысказанные слова.
Кира осталась одна. Она не двигалась, лишь медленно опустила взгляд на очаг, где среди тлеющих углей тускло светился остаток пламени. Пепел, осевший на дне, переливался блеклым серебром, а редкие искры доживали последние секунды в вязкой тишине. Огонь угасал — с каждым мигом в комнате становилось всё темнее и холоднее, и этот сумрак словно проникал внутрь, под кожу.
«Цена — это не власть, — подумала Кира, и мысль её прозвучала внутри сухо, устало. — Цена — это то, что больше нельзя просто любить». Эти слова будто стали тяжелее воздуха, застряли где-то между горлом и сердцем, не давая ни вздохнуть, ни забыть.
Вдруг сверху послышались шаги — осторожные, неуверенные, будто кто-то колебался перед дверью, собирался вернуться, но потом, промедлив, растворился в ночной тишине.
Кира медленно легла на низкий, плохо набитый тюфяк, не раздеваясь, даже не поправляя спутанные волосы. Ткань под спиной была холодной и сырой, и этот холод вдруг стал острее всех тревог последних дней — пронзительный, настоящий, почти физический. Только сейчас она поняла, как давно не ощущала ни тепла, ни покоя; только теперь, в этой внезапно ставшей пустой каморке, впервые за много ночей почувствовала, что такое настоящий, незваный холод.