Глава 48. Волчица и детёныш
Семь месяцев минуло с тех пор, как Кира родила Братислава, и зима всё ещё сковывала Новгород своим ледяным дыханием.
Утро было тусклым, серым, словно солнце застряло где-то за дымкой, не решаясь подняться над промёрзшей землёй. В светлице горела одна-единственная лучина, её дрожащий, хрупкий свет едва освещал углы, делал стены ещё более бледными, а на медном котле с кашей вспыхивали редкие отсветы, будто пятна янтаря на старой бронзе.
Кира сидела у стола, спина выпрямлена, движения медленные, сдержанные, как у человека, привыкшего не спешить, не ронять ни одного жеста зря. На ней был тёплый, тяжёлый плащ, запахнутый до самого горла — под ним скрывалась её усталость, хрупкость, устоявшееся бессилие, которое не должно было быть видно никому. Перед ней стояла деревянная миска, от каши поднимался густой пар, пахло пшеном, солью и молоком — запах привычный, почти детский.
На другом конце стола, на высоком резном стуле, сидел Братислав. Голова его чуть покачивалась, глаза были яркими, блестели в полумраке, губы влажные от молока. Кормилица стояла рядом, держа в руках глиняный кувшин; её пальцы дрожали, хотя она старалась это скрыть. Слуги выстроились вдоль стены, молча, переминались с ноги на ногу, смотрели в пол. Никто не осмеливался нарушить тишину.
Кира взяла ложку, медленно зачерпнула кашу, подула — струйка пара поднялась к лицу. Она внимательно вдохнула запах, будто хотела на ощупь определить, что в этой пище кроме зерна и соли.
— Кто варил? — спросила она негромко.
— Авдотья. С вечера поставила, к утру готова, — откликнулась одна из девушек, голос её был глухой, почти терялся в воздухе.
— Где Авдотья?
— На дворе, воду несёт.
— Позвать, — коротко велела Кира.
Девушка метнулась к двери, босые ноги застучали по полу, звук эхом разошёлся по светлице, будто пугливая мышь пробежала в тишине. Остальные слуги остались стоять неподвижно, словно вырезанные из дерева, в глазах у них застыла тревога.
Кормилица шагнула ближе, прижала кувшин к груди. Лицо её стало обеспокоенным, губы дрогнули, но сказать она ничего не решилась.
— Княгиня, остынет же. Ему нельзя холодную, — кормилица сказала это почти шёпотом, не решаясь вмешаться, но в голосе сквозила тревога.
— Не остынет, — спокойно ответила Кира, не отводя взгляда от миски.
Она поднесла ложку к губам, медленно попробовала кашу. Не глотнула сразу — задержала на языке, как лекарь, проверяющий вкус и крепость снадобья. В светлице все застыли, даже дыхание стало тише — все ждали её слова.
— Солью не переборщили. Горячая, — сказала она наконец.
Кормилица облегчённо выдохнула, плечи её опустились, из взгляда исчез страх.
— Так ему и надо, чтоб тёплая.
— Я сказала — горячая. Остудите, — повторила Кира, её голос стал твёрже, не допуская никаких возражений.
В это время в светлицу вошла Авдотья, щёки её были красными от мороза, а руки припорошены мукой; она тяжело дышала после улицы.
— Княгиня… — едва выдохнула она.
— Ты варила?
— Я, — кивнула Авдотья, опустив глаза.
— С чего зерно брала?
— Из мешка, что с осени, из-под лестницы. Там метка была.
— Кто мешок открывал последний раз?
— Никто. Он заперт был, — поспешно ответила Авдотья, её голос дрожал.
Кира взяла другую ложку, медленно зачерпнула ещё кашу и попробовала снова, движения были выверенными, осторожными.
— Горчит, — произнесла она, всматриваясь в Авдотью.
Авдотья резко побледнела, глаза её распахнулись, как у человека, который только что увидел беду.
— Как это горчит? Там только пшено, вода, соль, — Авдотья смотрела на Киру с испугом, будто надеялась, что сейчас княгиня улыбнётся и скажет, что всё в порядке.
— Горчит, — повторила Кира, и голос её стал ледяным, без единой дрожи.
— Принеси другую миску. Из котла.
Авдотья кивнула и кинулась к двери, юбка её метнулась по полу, ноги заскользили по половицам.
Кормилица растерянно перевела взгляд с каши на ребёнка, потом на Киру.
— Может, ложка…
— Молчи, — отрезала Кира, не поднимая головы.
Принесли вторую миску. Кира взяла ложку, не торопясь, попробовала кашу. Лицо её не изменилось, только глаза стали чуть темнее.
— Эта — нет, — спокойно произнесла она, чуть выдохнув сквозь зубы.
Она подвинула первую миску к себе, положила рядом ложку, пальцы дрожали, хоть она и старалась это скрыть.
— Эту не трогать, — приказала Кира.
— Княгиня, может, просто дно подгорело… — кто-то у двери осмелился подать голос, но слова прозвучали слабо, будто человек сам не верил, что это может быть правдой.
— Подгорелое я узнаю. Это другое, — Кира смотрела прямо, взгляд у неё был твёрдый, без тени сомнения.
— Ты хочешь сказать — яд? — выдохнул один из слуг, в голосе его смешались страх и неверие.
— Я хочу сказать — осторожность, — Кира ответила сдержанно, ни на миг не дрогнув.
Кормилица прижала кувшин к груди, слова у неё вырвались одними губами, почти беззвучно:
— Но кто бы посмел?
— Все, кому страшно жить, — сказала Кира так тихо, что в комнате будто похолодело. Слова её были остры, как нож, и каждый, кто слышал их, почувствовал это.
В этот момент в светлицу вошёл Владимир. Он шагнул через порог так резко, что воздух дрогнул, плечи его словно несли с собой мороз улицы. Взгляд сразу упал на миску, которую Кира отставила в сторону.
— Что тут? — голос Владимира прозвучал жёстко, он сразу почувствовал напряжение в воздухе.
— Завтрак. Проба, — Кира не сводила с него глаз, лицо её оставалось строгим.
— Что, опять? — он нахмурился, словно этот ритуал был для него мучительно знакомым.
— Не опять. Впервые.
— Ты серьёзно? — Владимир резко шагнул ближе, губы сжались.
— Очень.
— И ты пробуешь за ребёнка? — спросил он, и в его голосе скользнула тень презрения.
— Да.
— Это смешно.
— Нет. Это единственное, что у меня осталось.
Владимир медленно приблизился к столу, глаза его сузились, в них мелькнуло что-то настороженное, почти опасное.
— Яды. Думаешь, кто-то решится? Здесь, в моём тереме? — спросил он сдержанно, но в словах дрожала злая нотка.
— Думаю, решатся, если заплатят больше, чем ты.
Он усмехнулся коротко, лицо оставалось жёстким, как камень.
— Ты говоришь, как я.
— Потому что ты научил.
Владимир резко взял ложку, зачерпнул кашу из той самой миски, которую Кира отодвинула, и, не отводя от неё взгляда, проглотил.
— Не надо! — выкрикнула Кира, голос её дрогнул, она резко потянулась вперёд.
Он не отреагировал — просто проглотил, глаза его не моргнули.
— Не горчит, — сказал Владимир, будто это было доказательством.
— Ты ничего не чувствуешь, потому что привык к меду и мясу. Яд не всегда горчит сразу, — бросила Кира, голос стал жёстким, почти злым.
— Если умру — ты узнаешь.
— Не смей так, — Кира сжала губы, в её голосе прозвучало что-то болезненное.
— Уже сделал, — отрезал Владимир, поставил ложку на стол, движение его было резким, нервным.
— И что теперь? Что ты будешь делать дальше? Всё пробовать сама? — Владимир говорил резко, но голос его был глухим, в нём звучала усталость, как после бессонной ночи.
— Да, — ответила Кира. Она не отвела взгляда, плечи её выпрямились, голос звучал твёрдо.
— Каждый день? — Владимир сжал пальцы, костяшки побелели.
— Пока не останется никого, кому можно верить.
Он выдохнул шумно, опёрся ладонями о стол, склонился вперёд, будто пытаясь прожечь её взглядом доску.
— Тогда я прикажу, — бросил он.
— Приказывай.
— Никто не подойдёт к еде, кроме тех, кого я назову. Ни одна служка, ни одна повариха. Всё будет под стражей.
— Этого мало, — спокойно возразила Кира, не двигаясь.
— Хочешь — я сам буду пробовать?
Кира посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Нет. Если ты умрёшь — всё кончится, — сказала она просто, и в этих словах прозвучала неизбежность.
Владимир кивнул, лицо его потемнело, в глазах появилась хмурая решимость.
— Тогда так, — произнёс он после короткой паузы. — Ты пробуешь первая. Потом — стражник. Потом я. Потом — ребёнок.
— Это безумие, — тихо сказала Кира, не поднимая головы.
— Это порядок, — возразил Владимир.
Долгая, густая пауза легла между ними. Кира сжала пальцами край плаща, медленно произнесла:
— Тогда пусть принесут ещё три ложки.
Владимир коротко махнул рукой. Девушки у двери, до этого стоявшие в тени, высыпали в светлицу, торопливо исполняя приказ.
Пока накладывали кашу в новые миски, Кира не шевелилась — её руки дрожали едва заметно, как у человека, который слишком давно привык держать боль в себе, не выпуская наружу.
Владимир взял ложку, медленно съел порцию, не отводя от Киры взгляда. Его глаза были твёрдыми, как зимний лёд, — и ждали ответа.
— Видишь? — голос Владимира звучал устало, но в нём не было сомнений.
— Да, — ответила Кира, не отрывая взгляда от сына.
— Всё. Теперь будет так каждый день.
— Каждый день, — тихо, но твёрдо повторила Кира, словно сама себе давала клятву.
Владимир повернулся к дверям, бросил через плечо:
— И пусть привыкают. Все. Мы теперь не люди, Кира. Мы — дом.
Кира кивнула, взгляд её был сосредоточен на мальчике.
— Дом, который не травят.
Владимир посмотрел на неё, губы его дрогнули, будто в нём шевельнулась почти забытая улыбка.
— Ты — волчица.
— А ты — тот, кто загнал нас в логово, — ответила Кира спокойно, голос её был ровным, холодным, но без укора.
Владимир чуть усмехнулся, на лице мелькнула тень прежней решимости, и он вышел, не оборачиваясь.
Кира снова взяла ложку, аккуратно зачерпнула кашу, подула на неё и едва коснулась губами, проверяя вкус ещё раз, как будто могла доверять только себе. Потом повернулась к сыну, протянула миску:
— Ешь. Мама проверила.
Братислав посмотрел на неё, улыбнулся, и в этот миг в холодной светлице словно потеплело — ненадолго, но достаточно, чтобы удержаться за этот хрупкий островок тепла.
Кира склонилась над колыбелью так низко, что пряди волос закрывали лицо, тень падала на щёки, делая её почти неузнаваемой. Одной рукой она откинула меховую накидку за плечо, другой быстро ощупывала доски, проверяла стыки, проводила пальцами по нижнему краю. В её движениях не было ни суеты, ни мягкости — всё было выверено, отточено, словно она перед боем обирала доспехи, а не укрывала ребёнка.
Она резко подняла подушку, и сразу, почти не глядя, нашла ладонью рукоять ножа. Лёд металла обжёг кожу, но Кира даже не вздрогнула — только крепче сжала рукоять, будто проверяя, что всё на месте.
— Княгиня? Вы… вы опять это… — голос девушки у двери дрогнул, словно тонкая ветка под снегом.
— Что опять? — резко отрезала Кира, не оглядываясь, её слова были остры, как само лезвие ножа.
— Колыбель… проверяете. Уже третий раз с утра, — пробормотала девушка, отчаянно пряча глаза.
Кира подняла голову, её взгляд был холодным, беспощадным.
— И что?
— Н-ничего… просто… — девушка запнулась, едва слышно сглотнула.
— Тогда молчи, — бросила Кира, и тишина в светлице стала ещё глуше.
Девушка попятилась к стене, лицо её побледнело, пальцы судорожно сжали край сарафана.
Кира вернулась к своему занятию: ладонь снова скользнула по доске, ноготь зацепил узкую щель — потом она дёрнула, проверяя прочность, колыбель жалобно скрипнула под её рукой.
— Если бы кто-то хотел сунуть сюда что-то, где бы он спрятал? — произнесла Кира, будто не к девушке, а самой себе, голос был ровный, глухой, но в нём слышалось напряжение, от которого дрожала даже тень на стене.
— Княгиня… я не знаю… — пробормотала девушка, сжавшись у стены.
— Вот тут. Под мехом. Или в складке ткани. Или сюда… — Кира перевела нож в левую руку, кончиком медленно прошлась по подгибу ткани.
Девушка ойкнула, глаза её расширились от ужаса и недоумения, но Кира не обратила на это внимания — взгляд её был сосредоточен только на ребёнке и на том, чтобы ни одна мелочь не ускользнула от неё.
— Не трогайте! Порвёте! — взмолилась девушка у стены, голос её звенел от страха.
— Новую сделают, — спокойно ответила Кира, не замедлив ни на миг.
— Это лучшая была… — почти жалобно прошептала служанка.
— Значит, сделают ещё лучше.
В этот момент в комнату вошла кормилица, на руках у неё был Братислав, розовый, сонный, с зажмуренными глазами. Лицо женщины было озабоченным, она нервно поправила накидку на плече.
— Он проснулся. Княгиня, может… — начала она осторожно, но Кира уже обернулась.
— Дай его мне.
Кормилица аккуратно передала ребёнка, стараясь не разбудить, и Кира сразу прижала сына к себе одной рукой, второй продолжая тщательно ощупывать боковую стенку колыбели, ни на секунду не теряя сосредоточенности.
— Княгиня… ну, нельзя же так… — пробормотала кормилица, тревога проступила в каждом движении, в каждом слове.
— Новое — не значит безопасное, — тихо, но твёрдо сказала Кира, не отрывая глаз от своей работы.
— Но кто… кто посмел бы… — кормилица едва слышно выдохнула, будто боялась даже думать об этом.
— Все, — бросила Кира, и её голос был резким, как хлёст плети. — Все, кому страшно жить при новом князе. Все, кто надеется, что без нас будет легче. Все, кто думает, что ребёнок — слабое место.
Слова её ударяли, как молот по наковальне, каждая фраза отзывалась холодом в груди.
Кормилица перекрестилась, побелела, отступила к стене.
— Ох, ну… вы так говорите… аж мороз, — пробормотала она.
— Мороз — это хорошо. Значит, будешь внимательнее, — Кира не смягчила ни голоса, ни взгляда.
Дверь скрипнула, тяжёлые шаги вывели в светлицу стражника. Он остановился у порога, постукивая пальцами по рукояти меча.
— Княгиня… князь велел проверять окна каждые полчаса, — доложил он, с трудом подбирая слова.
— Уже проверили?
— Да. Снаружи.
— А изнутри?
— Изнутри… нет.
Кира взглянула на него — глаза её были острыми, как свежеотточенный клинок.
— Тогда начни, — сказала Кира, не повышая голоса, но в её словах была такая властность, что стражник вздрогнул.
Он замялся, по лицу скользнула тень растерянности.
— Мне… к окну подойти?
— А что, по‑твоему, значит «проверить окно»? — холодно спросила Кира, её глаза стали ещё уже.
— Ну… я думал… глянуть, — пробормотал стражник, неуверенно переминаясь.
— Иди. Проверь.
Он шагнул к окну, постучал по раме, потянул створку, дёрнул несколько раз.
— Открывается, — доложил он, обернувшись.
— Вот это и плохо. Заприте.
— На что?
— На что угодно. Хоть на кость, хоть на верёвку. Чтобы никто не пролез.
Стражник колебался, голос его стал тихим:
— Князь не велел…
— А я велю, — перебила Кира, ни на миг не смягчившись.
Он вытянулся по струнке, лицо стало серьёзнее, подбородок дрогнул.
— Слушаюсь.
Когда он вышел, в светлице вновь стало тихо. Кормилица наклонилась ближе, голос у неё был почти шёпотом:
— Кира… это уже… я не знаю…
— Что — не знаешь? — Кира посмотрела на неё, в её взгляде не было жалости.
— Так жить нельзя, — еле слышно выдохнула кормилица.
— Можно. И нужно, — отрезала Кира.
Она аккуратно уложила ребёнка в колыбель, пригладила мех, внимательно осмотрела края, чтобы ни одна нитка не торчала наружу. Все движения были неспешными, выверенными, будто в каждом шаге скрывалось решение — жить наперекор страху.
Затем Кира снова подняла нож, её пальцы крепко обхватили рукоять, и она задержалась у края колыбели, медленно опускаясь на колени.
— Этот под подушкой будет всегда, — сказала она спокойно.
— Но вдруг он… маленький же… — кормилица выдохнула испуганно.
— Я надену чехол.
Кормилица ахнула, но больше не спорила, глаза её наполнились страхом и сочувствием.
Кира осторожно, двумя пальцами, словно проверяя вес или остроту, подержала нож, а потом спрятала его в чехол, положив под подушку. Её дыхание стало чуть глубже, а взгляд сосредоточенным — как у человека, для которого покой невозможен, но безопасность — единственный смысл каждого дня.
— Если кто-то войдёт — я успею. Две секунды. Одной рукой заберу его. Другой — ударю, — Кира произнесла это твёрдо, почти шепотом, но в комнате стало ощутимо холоднее.
— Княгиня! — кормилица не выдержала, выкрикнула так громко, что у самой голос сорвался.
— Это не обсуждается, — отрезала Кира, даже не повернув головы.
У двери девушка едва слышно пискнула:
— А вы… спать-то когда будете?
— Потом. Когда война кончится, — сухо бросила Кира.
— Но… княгиня…
— Если хочешь жить — учись молчать.
Девушка тут же замолчала, лицо стало почти прозрачным от страха.
Кира снова подняла подушку в колыбели, уверенно проверила края, спрятала нож так, чтобы он был под рукой. Села на лавку, выпрямилась — спина ровная, подбородок чуть поднят.
— Вот так. Вот так теперь будет всегда.
Кормилица тяжело выдохнула, голос у неё дрожал:
— Кира… вы стали… как волчица.
Кира посмотрела прямо, взгляд был холодным, но ясным, никакой тени смятения.
— Нет. Волчица защищает только зубами. А я — головой.
Она встала, шагнула к столу, взяла второй нож — маленький, с резной ручкой, тот, что обычно держала для хозяйственных дел. Вернулась к колыбели, аккуратно положила нож под мех у ног сына.
— Это зачем? — прошептала кормилица, ужас не сходил с её лица.
— На случай, если первый заберут.
Кира наклонилась, медленно провела ладонью по щеке сына — мягко, но решительно, будто присягу давала себе.
— Теперь всё правильно. Теперь он в безопасности.
Она не улыбнулась, не дрогнула — просто выпрямилась и замерла, с прямой спиной, взглядом, в котором не осталось ни страха, ни растерянности. Только твёрдая решимость человека, который уже не боится показаться безумным — слишком много безумия было вокруг, и только её настороженность ещё могла удержать этот дом.
Горница, ещё недавно казавшаяся тихой и тёплой, теперь воспринималась клеткой, но клеткой, которую Кира упрямо превратила в крепость.
Кира уложила Братислава, тщательно расправила мех у головы, провела ладонью по щели у окна — не дует ли. Только когда убедилась, что всё в порядке, медленно опустилась на лавку у очага. Лежать она не умела — не теперь. Вытянулась вдоль досок, положила голову на согнутую руку, глаза не закрывала: взгляд упрямо упирался в потемневший потолок, но уши улавливали каждый звук за стеной и в комнате — никакой стражник так не умеет.
В углу, где тени ложились особенно густо, тихо скрипнула доска. Кира вскинула голову мгновенно, тело напряглось, как у зверя.
Девушка-служанка, едва заметная в полумраке, вздрогнула, стала ещё меньше.
— Я… только… воду поменять. У него там кувшин…
— Тихо делай. И без лишних шагов, — отрезала Кира, её голос был острым, резким, словно нож по ледяному воздуху.
— Я стараюсь… — прошептала девушка.
Она осторожно поставила кувшин, но крышка всё-таки стукнула по дереву — звук прозвучал в ночи слишком громко. Кира резко приподнялась, ладонь её метнулась под подушку, к ножу.
— Прости! Прости, княгиня, я не хотела… — зашептала служанка, голос у неё дрожал.
— Не извиняйся. Просто делай тише. Всегда.
Кира медленно отпустила рукоять, взгляд её оставался твёрдым и настороженным.
— Я буду… я буду, — пробормотала девушка и поспешно выскользнула за дверь, стараясь не издать ни звука.
Кира снова улеглась на бок, но глаза не сомкнула, тело не расслабилось. Всё внутри по-прежнему оставалось натянутой струной.
«Спать нельзя. Если усну — усну слишком глубоко. Он может заплакать, кто-то может войти, дверь может скрипнуть… всё может», — думала она, не позволяя себе ни на миг уйти в дремоту.
Снаружи послышался тихий кашель. Кира тут же подняла голову, голос стал требовательным:
— Ты жив?
— Жив. Просто… горло, — донёсся приглушённый, смущённый голос стражника.
— Кашляй тише.
— Попробую.
Она снова опустилась на лавку, но уши продолжали цепляться за каждый звук — как мышь, что не спит даже днём.
Тихий, осторожный стук — три раза, как сигнал. Кира напряглась, рука снова скользнула к ножу под подушкой, мышцы застыли. Всё вокруг затаилось, ночь перестала быть мягкой.
— Кто? — Кира приподнялась, голос её прозвучал тихо, но резко, рука не отпускала рукоять ножа.
— Я, — отозвался Владимир. Голос у него был низким, твёрдым, будто скребли камнем по камню.
— Откройте, — коротко приказала Кира.
Стражник отворил дверь, впуская князя. Владимир вошёл почти неслышно, шаги его были осторожны, будто он боялся нарушить эту тонкую, тревожную тишину. Снял шапку, окинул быстрым взглядом всё вокруг: колыбель, мех, стража у двери, Киру, растянувшуюся на лавке, напряжённую и настороженную.
— Ты опять не спишь, — тихо заметил он.
— Не могу.
— Почему? — Владимир сел на самый край лавки, рядом, осторожно, словно приближался к дикому зверю.
— Потому что тише надо жить. А мир стучит, — отозвалась Кира. В голосе её прозвучала усталость, но и внутренняя крепость.
Владимир замолчал, опустил голову, задумчиво поводил пальцами по шапке.
— Я слышал, ты опять нож под подушкой держишь.
— Да, — Кира смотрела прямо, глаза её не дрогнули.
— Это… слишком.
— Нет.
Владимир провёл ладонью по лицу, вздохнул тяжело, так, что плечи у него поникли.
— Кира, послушай. Я поставил стражу. Двое у двери, двое у окна.
— Стража может уснуть.
— Я им велел не спать.
— Ты велел. А спать хочется всем, — коротко бросила Кира.
Он замолчал, лицо стало строже, тяжёлое молчание зависло между ними. Было видно, что он не знал, что ещё можно сказать — и что бы ни сказал, вряд ли это принесёт ей покой.
Братислав во сне тихо пискнул, перевернулся. Оба повернули головы к колыбели, их взгляды на миг встретились в полумраке, и в этих взглядах было больше, чем в любых словах.
— Он часто так? — тихо спросил Владимир, бросив взгляд на колыбель.
— Да, — отозвалась Кира, её голос стал чуть мягче.
— Почему?
— Потому что он ребёнок. Ты забыл, как дети спят?
В голосе прозвучала усталость и что-то почти материнское, как будто Кира наконец позволила себе не быть только стражем.
— Я… не помню. Меня няни растили, — признался Владимир, опустив голову, в его тоне послышался стыд, неловкость.
Кира чуть улыбнулась, едва заметно, только уголки губ дрогнули.
— Ну вот. Значит, не помнишь, — сказала она, и усталость в её голосе стала теплее, как после долгой грозы.
Владимир расслабился, плечи опустились, он выглядел моложе, почти растерянно.
— Я могу… посидеть здесь? — неуверенно спросил он.
— Сиди. Только не шуметь.
Он сел на пол рядом с лавкой, осторожно, чтобы не скрипнуть, опёрся спиной о край. Движения его стали медленнее, как у человека, которому наконец разрешили отдохнуть.
— Ты хоть немного поспишь? — спросил он, глядя в пол.
Кира медленно кивнула, её взгляд скользнул к сыну.
— Может. Если ты тут будешь.
— Я буду.
— Но если уснёшь…
— Не усну, — пообещал он, тихо, уверенно.
Кира прикрыла глаза, не до конца — как зверь, что может притвориться спящим, но уши её по-прежнему улавливали каждый шорох: шаги внизу, треск лучины, дыхание сына и Владимира.
— Кира… тебе ведь тяжело, — осторожно сказал он.
— Всем тяжело, — коротко бросила она.
— Но ты… ты совсем не отдыхаешь.
— А когда? Когда у двери могут стоять люди, которые считают, что наш сын — ошибка?
Владимир вздрогнул, черты его напряглись, лицо стало резким, глаза сузились. В нём вдруг проснулась злость — не на неё, а на весь тот мир, который, кажется, каждую ночь хотел войти в эту комнату без стука.
— Я их всех вырежу, если что, — глухо сказал Владимир, и в голосе его звучало не обещание, а приговор.
— Проблема не в том, что кто-то придёт с мечом. Проблема в том, что придут тихо. Яд, петля, подкуп, подбрасывание… Это тише, чем меч, — Кира не смотрела на него, только в окно, за которым ползли тени. Голос её был холодным, твёрдым, без страха.
Владимир тяжело выдохнул, плечи его опустились, будто сбросили невидимый груз.
— Я ненавижу, что ты так говоришь.
— Почему?
— Потому что это правда.
Молчание было долгим, только Братислав во сне опять тихо пискнул, словно подтверждая слова Киры.
Владимир не сразу, но всё-таки спросил:
— Я… могу его покачать?
Кира медленно повернулась, посмотрела на него — взгляд был мягче, чем раньше.
— Можешь. Только медленно.
Владимир осторожно поднялся, шагнул к колыбели, наклонился. Рукой едва тронул мех, движение было неуверенным, чуть скованным — будто боялся сделать больно.
— Вот так?
— Тише.
Он замедлил, стал качать колыбель мягко, едва заметно. Руки его обрели уверенность, в движении появилась забота.
Кира наблюдала, и взгляд её понемногу смягчался. Она видела — он учится, он пытается понять.
И впервые за весь день её плечи чуть опустились.
— Ты… учишься, — тихо сказала она.
— Я стараюсь.
— Хорошо.
Владимир снова опустился на пол рядом с лавкой, лицо у него стало серьёзнее, тени под глазами легли глубже.
— Ты можешь… закрыть глаза. Хотя бы на минуту, — попросил он негромко.
— Я слышу всё. Если что — проснусь сразу.
— Я здесь.
— Угу.
Он придвинулся ближе, прислонился плечом к её ноге. Его присутствие было ощутимо тёплым, но не мешало, не тревожило.
— Если что — разбуди меня.
— Хорошо.
В светлице воцарилась тишина. Только треск угля, шорох меха, да тихое дыхание ребёнка сливались в единый, убаюкивающий ритм.
Кира лежала неподвижно, глаза почти закрылись, но уши всё так же ловили каждый звук.
«Вот так и живём. Спим вполуха, как звери», — подумала она.
Она не позволила себе уснуть, но впервые за долгое время моргнула медленнее, позволила усталости чуть расслабить тело.
Владимир сидел рядом, не спал, не уходил.
И этого — было достаточно.