Глава 54. Весть с Овручского моста
Кира шла по торгу медленно, будто каждый шаг вяз в рыхлом снегу, тяжёлый и неуверенный, словно под ногами то и дело проваливалась бы земля. Воздух был насыщен кисловатым запахом капусты, дымом от угольных жаровен, прелым сеном и острым духом скотного двора — всё сливалось в глухой, жгучий аромат, от которого щипало в носу. Толпа двигалась волнами, растекаясь между прилавками, где в рёванье, ругани и криках каждый вырывал для себя кусок жизни: какой-то мальчишка тянул козу за спутанную верёвку, козёл блеял, разрывая воздух; женщина в заплатанном платке спорила с продавцом горшков, едва не переходя на визг; рядом скакала горсть детей, ловя друг друга за рукава и смеясь так звонко, что казалось — этот смех живёт отдельно от взрослых.
Сквозь этот гул до неё долетали только отдельные, обрывочные слова, словно ветер, гуляющий между ставнями.
Холодный ветер бил в лицо, резал щеки — больно, по-зимнему. Но Кира почти не ощущала ни холода, ни боли: будто всё, что касалось её кожи, оставалось на поверхности, не доходя до того, что внутри.
— Дорого! Да ты глухой, Якуб!
Голос торговца пронёсся над головами, словно треск ломаемой доски, глухой и раздражённый.
— Сам глухой, я сказал: по две куны за связку!
Ответ был резким, как удар палкой о бочку, срывающимся на сип.
Люди двигались рядом, плечо к плечу, кто-то толкался, кто-то переругивался, и среди всех этих голосов, шагов, запахов таилась ещё одна, почти неуловимая волна — тонкая, скользкая, как рыбья чешуя, едва различимая, но цепляющая за сердце.
— …нет, я тебе говорю, сам видел…
— Врёшь, клянусь…
— Тише! Хочешь, чтобы услышали?..
В каждом слове — пряталась опаска, как затаённый зверь.
Кира остановилась у прилавка, где продавали воск: куски жёлтого, ломкого, пахнущего солнцем. Торговец был лысый, с обвислыми щеками; он посмотрел на неё, улыбаясь снизу вверх, надеясь на покупку, но она даже не перевела взгляд на товар, будто всё это не для неё.
Слухи текли мимо, как густой дым, не цепляясь ни за уши, ни за мысли.
— …упал, говорю. С коня…
— Олег? Да ладно…
— Я тебе говорю: пал. В Овруче. Там давка была…
У неё перехватило дыхание. В груди стало тесно, сердце сжалось, как от удара кулаком. Скулы заныли от напряжения, но лицо не дрогнуло — застыло ровным, непроницаемым. Даже руки остались спокойно опущенными вдоль тела, будто не имели к ней отношения.
В стороне двое купцов в роскошных мехах стояли, укутанные до ушей, и, перегнувшись через прилавок, шептались вполголоса — но слова их были острыми, будто тонкие ножи.
— Ярополк теперь всю Деревскую возьмёт.
— Возьмёт… а Новгород?
— До Новгорода дойдёт, вот увидишь. Раз Олега нет…
— Потише, дурак! Княгиня рядом!
Один ткнул другого локтем, глаза их вспыхнули тревогой. Они сразу стихли, склонили головы, принялись перебирать товар, делая вид, что всматриваются в ткань, но взгляды ускользали к Кире, быстрые, оценивающие, как у людей, ждущих грозы.
Кира двинулась дальше, спина прямая, шаги ровные, каждое движение — будто заранее продуманное, не дающее выдать ни одной мысли. Она будто не услышала ни крика, ни шёпота.
Но внутри ощущался ледяной провал — будто что-то привычное обрушилось, оставив пустоту.
«Если Олег мёртв, тогда…».
Она пробиралась сквозь толпу, где плелись пеньковые канаты, и там, под навесом, собрались старшие купцы: лица серьёзные, губы поджаты, а речь — тише, чем ветер, но каждое слово било прямо в ухо.
— …не сам он упал! Не бывает, чтобы княжич, воевода рядом, да на мосту под коня полезли люди…
Голос первого был хриплым, наполненным злостью и скрытым страхом, будто каждая фраза пряталась под коркой льда.
— Я слышал, конь понёс.
Второй, пониже ростом, мял в пальцах край пояса, голос его был сдавленным, будто он опасался услышать подтверждение.
— А коня кто спугнул? А?
— Ты думаешь…
Сомнение скользнуло между ними, но первый лишь скривил губы.
— Думаю? Я знаю. Ярополк двинул первым. Своего брата. Вот что я думаю.
Последние слова он прошептал почти беззвучно, сжав зубы, будто боялся, что их схватит сам воздух.
Кира шагнула ближе, её тень легла на канаты и сапоги мужчин. Купцы сразу заметили её, выпрямились, как звери, у которых вот-вот отнимут мясо. В их глазах мелькнула тревога, лица побледнели, стали сухими, будто высохшими от ветра.
Один кашлянул, натянуто, неестественно, пытаясь спрятать дрожь.
— Княгиня… товар смотреть будете?
Он старался говорить спокойно, но голос его срывался.
— Нет. Новости слушаю.
Слова Кира произнесла ровно, спокойно, без малейшего напряжения, а взгляд — прямой, тяжёлый — пронзал их насквозь. Воздух между ними стал глухим, вязким, как смола.
Купцы переглянулись, глаза у них заметались, словно искали, за что уцепиться.
— Новости? Какие новости, княгиня… торг живёт. Народ шумит…
Второй попытался улыбнуться, но губы у него дрожали.
— Олег мёртв?
Голос Кира не повысился, не дрогнул — прямая линия, чёткая, как лезвие ножа. Лицо её оставалось застылым, спокойным, как зимний ручей.
Мужчины замялись, как пойманные на воровстве коты: плечи опустились, взгляды — в сторону, пальцы дёргались на мехе.
— Ну… говорят… вроде как…
— Слухи, княгиня, слухи! Весна, оттепель, люди языками болтают…
Третий поспешил вставить, его голос дрожал, как у мальчишки, пойманного на лжи.
— Мне нужны не языки. Мне нужны факты.
Слова Кира прозвучали холодно, будто её голос и вправду был вылеплен изо льда — не терпел ни суеты, ни оправданий.
Старший из купцов вздохнул тяжело, плечи его опустились, в глазах появилось нечто упрямое, мрачное. Он не стал юлить:
— С мосту его вынесли, княгиня. Давка была… не знаю, как вышло, но… пал.
Его слова были тихими, но каждая фраза падала, как камень в воду.
Третий наклонился ближе, его голос был почти шёпотом, но в нём звенела резкость:
— Его люди говорили… он меч вынуть не успел. Своими затоптали.
Слово «своими» ударило по вискам Киры, но она не дрогнула. Глаза её были тёмными, почти стальными, лицо — неподвижным.
— Спасибо.
Она сказала тихо, но так, что их голоса тут же стихли, будто кто-то опрокинул чашу с водой. Кира развернулась, медленно, выверенно, словно каждое движение она отмеряла заранее.
Купцы смотрели ей вслед. Один придвинулся к другому, шепнул в самый край уха, голос его был едва слышен — сухой, как треснувшая ветка:
— Теперь очередь Владимиру…
Сосед резко оборвал, прошипел ему в ответ, а лицо его стало жёстким:
— Рот закрой. Она услышит!
— Она уже всё понимает. Посмотри на неё.
Голос третьего был низким, с хрипотцой, и слова его висели в воздухе, тяжёлые, будто гвозди в промёрзшей доске.
Кира не оглянулась. Шла дальше по торгу, будто плыл по густой воде, в которой каждое движение требовало усилия. Крики торговцев, звон железных весов, ругань у хлебных прилавков — всё казалось далёким, нереальным, смазанным, но злые, торопливые шепоты резали слух отчётливо, как острое лезвие по коже.
— Ярополк придёт за Новгородом.
Чей‑то голос был коротким, сдавленным, в нём ощущалась тревога и торопливость.
— Да, да…
Другой поддержал, шёпотом, словно боялся сказать это громко.
— Сначала отец. Теперь Олег. Кто следующий?
Вопрос прозвучал глухо, будто набат где-то под землёй. За ним повисла пауза.
— Тише ты…
Чужая рука легла на плечо говорящего — жест короткий, нервный, с угрозой.
Толпа замыкалась за спиной Киры, как волны, наступающие одна за другой на холодный берег. Гул множился, но ни один из голосов не терялся, не растворялся — всё было слышно, всё цеплялось за ухо, будто сама площадь дышала этими слухами, страхами, предчувствиями.
Каждый шаг отзывался тяжестью в груди. Воздух казался гуще, чем прежде, и ничто не могло укрыться в этом гуле: ни страх, ни тайна, ни чужая беда.
В тереме воздух стоял плотный, тягучий, будто пахло грозой, хотя за окнами было серо и тихо. Пахло пеплом, кислым потом, кислой капустой и застоявшимися шкурами, впитавшими в себя зимнюю стужу и тревогу. Кира, войдя в горницу, бросила плащ на лавку — ткань скользнула по дереву, оставив след влаги. Она не успела сделать и двух шагов к очагу, где тлели угли, как из полутьмы выступил Добрыня. Его плечи были ссутулены, лоб пересекали две глубокие морщины, взгляд был острый, хищный.
— Ну? Ты слышала?
Он спросил, не потрудившись поздороваться, голос его был хриплым, будто сдерживал крик. В нём чувствовался гнев, едкий, выжигающий всё вокруг.
— Слышала.
Кира ответила спокойно, взгляд её был неподвижен, в голосе — ледяная ровность.
Добрыня провёл ладонью по лицу, кончики пальцев дрожали, словно он пытался стереть с себя чужую вину или страх.
— Я тебе говорил, что дойдёт. Я говорил, что первым уберут того, кто ближе…
Она подняла руку — жест вышел резким, почти грубым, словно бьющий по воздуху кнут.
— Не надо твоих "я говорил".
Он резко выдохнул.
— Ладно.
В слове его было упрямство, но он сдержался, губы его сжались в тонкую полоску, глаза сузились до злых щёлок.
— Тогда слушай. Люди из Деревской послали своих. Там всё плохо. Совсем плохо. Трое дружинников видели мост. И что на мосту было.
Голоса Добрыни становился ниже, осторожней, будто он боялся потревожить память о случившемся.
— Говори.
Кира не подняла головы, голос её был холоден, как лёд, слова короткие, без чувства.
Добрыня замялся, потерев подбородок. Лицо его стало бледным, как известка, взгляд метался, будто искал оправдание.
— Говорят… коня Олега кто-то толкнул. Спугнул. Или уколол.
Он хмыкнул, взгляд стал тяжёлым, голос понизился:
— Толпа как полная кадка. Одного толкни — десять упадут.
Кира слушала, ни один мускул не дрогнул на лице, только дыхание стало тише.
Он не сразу нашёлся с продолжением, потом выговорил, глухо:
— Когда конь понёс — никто ничего не понял. Олег пытался удержать… но…
Добрыня качнул головой, в глазах промелькнула ярость.
— Там не битва была. Давка. Раздавило всех, кто упал первым. И его тоже.
Тишина нависла тяжёлая, тягучая, как вязкая смола. Добрыня сжал кулаки, костяшки его пальцев побелели, он чуть слышно заскрипел зубами.
— А поднимали его люди… свои. Своей дружины.
В его словах было бессилие и злость.
— Это не случайность.
Кира произнесла негромко, но в её голосе появилась жёсткая, стальная нота, будто лезвие проскользнуло сквозь шёлк.
— Конечно, не случайность!
Добрыня сорвался, голос его ударил по стенам, как гром. В глазах сверкнула злость, почти отчаяние.
— Ты думаешь, у Ярополка руки трясутся? Нет. Он сделал это. И дальше будет. Теперь — Владимир. А значит…
Он встретился с Кирой взглядом, и в его глазах не было ни страха, ни сомнения, только жестокая ясность.
— А значит — ты.
Кира кивнула, коротко, почти незаметно, будто кивок был только для неё самой. Лицо её осталось безмолвным, сдержанным, неподвижным, как маска.
— Я знаю.
— Ты не должна была ходить на торг одна!
Добрыня вспыхнул, голос его стал резким, резанул воздух. Щёки налились краской, пальцы сжались в кулак.
— Там шепчут, как псы перед бурей. Один бросит слово — побегут. Хотела среди них стоять без охраны?!
— Мне нужно было услышать самой.
Слова Киры прозвучали ровно, холодно, будто она произнесла их не вслух, а вырезала в воздухе ледяным ножом.
— Могла бы спросить меня!
Добрыня сжал губы, смотрел с упрёком.
— Ты знал меньше, чем они.
На миг он замолчал, нахмурился, щеки посерели. В глазах мелькнул страх, смешанный с горечью.
— И что теперь?
Кира подняла голову, её взгляд стал острым, пронзительным.
— Теперь он убрал первого.
В голосе прозвучал тихий выдох, будто уходило что‑то тяжёлое и невидимое.
— Мы — вторые.
Тишина затянулась, даже треск углей в очаге стал казаться глухим, далёким. Добрыня опустился на лавку, плечи его ссутулились, лицо стало бледным, под глазами легли тени.
— К осени ждать? Или раньше?
— Раньше.
Кира произнесла мягко, но твёрдо, не отводя взгляда.
— Что делать будем?
Он говорил тише, настороженно, будто примерял слова на чужой страх.
— Людей собираешь? Твои вдовы… бедняки… не щит от княжеской дружины.
Кира шагнула к столу, положила ладони на шершавую доску, пальцы её сжались так, что костяшки побелели. Дерево под рукой было холодным, грубым, словно на него ложилась чужая судьба.
— Щит — нет. Но стены — да.
Она выпрямилась, глаза её сверкнули твёрдым светом.
— Они будут моими глазами. Ушами. Принесут новости раньше бояр. Раньше шпионов.
Добрыня покачал головой, уголок рта дёрнулся в кривой усмешке. Взгляд его потеплел, но в нём сквозила усталость.
— Страшная ты…
— Удобная.
Голос Киры был по-прежнему холоден, будто лёд хрустнул под сапогом.
Он смотрел долго, не мигая, глаза его сузились до острых щёлок — в них отражалась тревога, решимость, скрытая усталость.
— А Владимир… что ему скажем?
Голос его был низким, хриплым, будто Добрыня и сам не ждал ответа, а скорее искал опоры в Кире.
Кира закрыла глаза на мгновение, напряжение полоснуло по лицу, скулы заострились. Она открыла глаза, взгляд стал твёрдым, словно в нём застыли камни.
— Всё.
Её голос прозвучал чётко, будто отсекал любую неясность.
— Но когда будет на суше. Пока — нет.
Добрыня прищурился, губы скривились.
— Боишься его ранить?
— Боюсь отвлечь. Сейчас ему нельзя думать о нас. Он должен думать о войне.
Её голос был ровным, уверенным, но в словах чувствовалась усталость.
Добрыня выругался, его голос сорвался на хрип:
— Опять всё на тебе.
Кира взяла плащ, ткань смялась в её ладони, пальцы побелели от напряжения.
— Да.
Она подняла голову, в глазах загорелась суровая решимость.
— Всё — на мне.
Добрыня встал, движение его стало резким, лицо приобрело твёрдое выражение.
— Тогда скажи, княгиня. Что делаем первым делом?
Кира встретила его взгляд, в голосе зазвенела твёрдость, холодная, устойчивая, не знающая дрожи.
— Готовимся к осаде.
Она выдохнула, почти неслышно, но каждое слово было точным, вымеренным.
— А потом — решаем, как выжить.
Добрыня кивнул, на лице его легла мрачная тень, но взгляд не потух.
— Я с тобой.
Кира не улыбнулась. Слова её прозвучали просто, холодно, будто заключение:
— Пока это — единственное, что у нас есть.
Она повернулась к окну, за которым Волхов блестел под весенним солнцем, вода сверкала, отражая тревожный свет. В городе уже шептались о смерти Олега, эти шёпоты холодили, проникали в щели стен. Но внутри неё вырастала новая, незримая стена — твёрдая, как свежевытесанный камень. Лицо её оставалось спокойным, невыразимым.
Кира сидела у очага, не двигаясь, рука её лежала на тёплом боку колыбельки, где Братислав спал, уткнувшись носом в кулачок. Лёгкое дыхание мальчика чуть шевелило одеяльце. В светлицу лился дневной свет, резкий, холодный, скользящий по полу, стенам, по лицу Киры — свет был чужим, беспристрастным, будто ничто в этом доме не могло согреться.
Глаза её смотрели в окно на Волхов, но взгляд был затуманенным, рассеянным, словно речная даль заслоняла всё, что было здесь, в этой комнате.
Дверь приоткрылась без стука, пропустила в дом сквозняк и шум. Добрыня вошёл быстро, не глядя по сторонам, его лицо оставалось хмурым, губы поджаты, глаза сузились, на скулах пролегли тени. Дверь он толкнул плечом, не глядя, и та захлопнулась сама.
— Ну и как оно?
Голос его был хриплым, как будто он давно не разговаривал по-человечески, только отдавал приказы или спорил на базаре. В его тоне слышалась злость — на себя, на город, на Киру.
Кира не пошевелилась, не повернула головы, только пальцы крепче легли на дерево колыбели.
— Никак.
— Не ври.
Добрыня бросил коротко, прошёл напротив, сел на лавку тяжело, будто устал не только телом, но и всем, что внутри. Лицо у него было резким, взгляд — из-под бровей, как у человека, не привыкшего видеть чужую слабость.
— Ты сидишь такая… как будто тебя ударили. Лопатой. По голове.
— По голове — точнее.
Слова Киры прозвучали без интонации, глухо, как будто вся боль ушла внутрь, залегла в самое сердце и там застыла льдом.
Добрыня шумно выдохнул, потёр шею, склонившись к полу, его плечи стали ещё шире.
— Я от людей пришёл. Там не шепчут, орут почти. Что Олег — всё. Ярополк идёт. Что ты…
Он замолчал, прищурился, взгляд его стал напряжённым.
Кира повернулась медленно, словно с трудом, но в глазах её зажёгся острый, почти колючий свет.
— Что я что?
Голос прозвучал спокойно, но за спокойствием таилась сталь.
— Что ты… в ловушке.
Добрыня почесал бороду, голос стал ниже, тише, будто и сам боялся этих слов.
— Так говорят.
Кира кивнула, движение было мягким, тёплым, будто согревало только её саму.
— Страшно?
Добрыня смотрел, не мигая, голос у него был низким, хриплым.
— Да.
Кира не отвела взгляда, её голос стал чуть мягче, но остался несгибаемым.
Добрыня тяжело вздохнул, прикусил губу, на лице его выступили морщины.
— Ты думаешь, Ярополк… не случай?
— Да.
— Он сюда пойдёт?
— Да.
— И мы не успеем ничего?
— Не успеем.
Добрыня с силой хлопнул ладонью по колену, лицо его вспыхнуло, в глазах метнулась злость, граничащая с отчаянием.
— Что ты сидишь? Замолчала? Надо что-то делать, Кира! Народ паникует! Купцы — морды в мехах, глаза как у крыс. Слышала бы. Новгород сам себя проклял. Владимир — последний. Мол…
— Добрыня.
Кира произнесла его имя тихо, голос её был ровным, без дрожи, но в нём чувствовалась твёрдость, как в камне.
— Что?
— Сядь.
— Я сижу!
— Тише.
Добрыня засопел, опустил плечи, лицо его вытянулось, морщины прорезались глубже. Он ворчливо хмыкнул, будто сдаваясь.
— Говори.
Кира сложила руки на коленях, медленно, будто скованные напряжением, её движения были осторожны, как у человека, который боится спугнуть собственную мысль.
— Я вспоминаю всё, что слышала.
Голос её был тихим, ровным, каждое слово будто выкатывалось с трудом, но не теряло ясности.
— Сначала — "конь понёс". Потом — "его толкнули". Потом — "спугнули". Потом — "дружина раступилась".
Она подняла глаза, в её взгляде проступила сталь, холодная, колкая.
— Добрыня. Это не случайность. Это почерк.
— Какой почерк?
Он нахмурился, черты лица обострились, губы сжались.
— Уверенной руки. Которая делает так, чтобы всё выглядело, как хаос.
Слова Киры прозвучали коротко, твёрдо, будто камень лег на доску.
Добрыня замолчал, опустил брови, взгляд его потускнел, лицо побелело.
— Ну… да… похоже.
— Подумай. Если он сделал это с Олегом… на своей земле… среди своих…
Голос Киры звучал ровно, но в глубине пряталась угроза, тихая, цепкая.
— То с нами не будет играться. Просто придёт.
Добрыня произнёс хрипло, мрачно:
— Да.
Он поднялся резко, прошёлся к двери, потом вернулся — шаги его были резкими, тяжёлыми, лицо покраснело от волнения.
— Надо ждать вестей от Владимира. Звать воевод. Собирать людей. Не можешь сидеть и…
— И что?
Кира приподняла брови, взгляд стал пронзительным.
— Делать вид, что всё в порядке!
Добрыня сорвался, голос его прозвучал отчаянно.
Кира едва усмехнулась — уголок губ дрогнул, но в глазах не было ни тени радости, только усталость.
— Я не делаю вид. Думаю.
— О чём?
Добрыня нахмурился, голос понизился до полушёпота.
Кира отвернулась к окну, её взгляд скользнул по Волхову — вода была спокойной, равнодушной.
— Новгород — не крепость.
В комнате повисла короткая пауза. Кира заговорила снова, тихо, но в голосе звучала непреклонность.
— Это город. Шумный, открытый, богатый. Его держат не стены. Люди.
Добрыня нахмурился, лоб прорезала глубокая складка.
— Люди? Они боятся.
— Поэтому с ними надо работать.
Он вскинулся:
— Говорить правду? Что война? Мы следующие?
— Нет. Правду нельзя.
Слова Киры были короткими, жёсткими, будто острым осколком выбили последнюю надежду.
Наклонилась вперёд, взгляд её стал острым, тяжёлым, будто пробивал насквозь.
— Им нужно чувство, что есть кто-то. Кто видит дальше них.
— Ты?
Добрыня усмехнулся, уголки рта поползли вверх, лицо стало мягче, почти дружелюбным.
— Да.
Кира произнесла спокойно, голос её остался холодным, в нём не звучало ни гордости, ни сомнения — только усталость и решимость.
Он распахнул руками, будто не знал, что делать с этим ответом. На лице мелькнуло удивление, с оттенком уважения.
— Ты даёшь, Кира. Думал, после вестей… а ты план строишь.
— Мне нельзя иначе.
Она бросила взгляд на колыбельку, глаза на миг потеплели. Тень улыбки прошла по лицу.
— Мне нельзя иначе.
Добрыня тихо выругался, хрипло, будто эти слова были единственной защитой от страха.
— Купцы…
— Купцов не возьму.
Кира оборвала резко, подняла руку — жест вышел коротким, жёстким.
— Почему? Деньги нужны.
— Купцы продадут первыми. Идут туда, где безопаснее.
Голос её стал твёрдым, как высохший камень.
— Мне нужны те, кто пойдёт туда, где страшнее.
Добрыня кивнул, лицо у него потемнело, брови сошлись на переносице.
— Вдовы. Бедные.
Он произнёс почти шёпотом, будто страшился сказать это громко.
— Они тебе верят.
— Не верят.
Кира задержала дыхание, взгляд опустился, голос стал совсем тихим, как шелест травы.
— Во мне нуждаются. Это другое.
Где-то сверху раздался грохот — кто-то наверху уронил дрова, звук раскатился по дому, как молния. Кира вздрогнула, плечи напряглись, лицо стало тревожным.
— Ты на стук реагируешь.
Добрыня смотрел внимательно, голос был хриплым, усталым, но без укора.
— Да.
— Боишься?
Кира встретила его взгляд прямо, не моргнув, и в её глазах блеснул острый холод.
— Очень.
Добрыня тяжело сел напротив, руки положил на колени, пальцы сжал до побелевших костяшек. Лицо стало бледным, губы сжались в тонкую линию.
— Я рядом. Не уйду.
Голос его был тихим, чуть хриплым, но в словах была твёрдость.
— Знаю.
Повисло короткое, глухое молчание, в котором потрескивали только угли в очаге. Добрыня заговорил шёпотом, будто боялся собственных слов, голос дрожал.
— А Владимир? Как переживёшь, если он…
— Не говори.
Кира оборвала резко, голос её резанул воздух, как сталь по стеклу.
— Но ты думаешь.
— Да.
— И что?
Она смотрела в очаг, голос был усталым, едва слышным, будто каждый слог вытягивал из неё остаток сил.
— Если он умрёт — я одна. Братислав один. Придётся защищать нас двоих.
Короткий вдох, скулы напряглись, взгляд потемнел.
— Придётся резать кого надо. Первой.
Добрыня заморгал, будто от неожиданности, лицо его стало ещё бледнее.
— Прости, Кира… ты страшнее воеводы.
— Хорошо.
Голос её был мягким, но внутри звучала сталь, и ни капли жалости.
— Готова… если он нападёт…
— Да.
Добрыня шумно вдохнул, глаза наполнились решимостью.
— Готовимся?
— Да.
— Сегодня?
— Сейчас.
Он резко поднялся, движение его было резким, как у зверя, готового к драке.
— Кира… жалеешь, что так? Что здесь? В этом?
Кира повернулась, взгляд стал острым, но в нём сквозила усталость. Лицо напряглось, щеки побледнели.
— Жалею, что они начали убивать друг друга.
Она выдохнула тихо, в голосе не было ни гнева, ни надежды — только усталость.
— А что я здесь… не меняется.
Добрыня кивнул, развернулся к двери, его фигура стала шире, движения медленнее.
— Соберу людей. Которым доверять можно. Поговорю. Подготовлю.
На пороге обернулся, голос был сдержан, приглушён:
— Если услышишь стук ночью — это свои.
— Хорошо.
Он вышел, дверь мягко закрылась за его спиной, скрип дерева прокатился эхом по пустой светлице.
Кира осталась одна, тишина накрыла комнату, лишь Волхов за окном блестел под весенним светом, его воды катились, равнодушные к людским тревогам.
«С этого момента Новгород — не передышка. Это поле. Мы — мишени».
Лицо осталось ровным. Спокойным.
Решение принято.
Кира сидела на лавке у самого очага, придерживая Братислава под мышки, чтобы он, босой и неосторожный, не сунул ноги в горячую золу. Мальчик вертелся, тянулся то к железной кочерге, то к рассыпанным углям, хватал всё, что блестело, что манило опасностью. Кира машинально перехватывала его руки, поправляла рубашку, приглаживала мягкий тёплый пушок на затылке, но мысли её не задерживались на нём. Они то и дело проваливались куда-то далеко — туда, где гудел торг, где разносился страшный шёпот, где снова и снова звучало: «Олег пал».
Братислав, будто уловив её напряжение, прижался к ней щекой, тёплой, пахнущей молоком. Потом резко поднял голову, взглянул снизу вверх и вдруг звонко, почти напевая, выдал:
— Ма-а-ма. А дя-а-дя… злой?
Кира замерла, рука соскользнула с плеча мальчика, дыхание сбилось. Лицо стало неподвижным, будто застывшим.
— Кто?
Спросила она тихо, сдержанно, голос был мягким, но в нём звенела тревога.
— Дя-а-дя. Яя…
Он пытался выговорить имя, наморщил лобик, губы поджались в серьёзной сосредоточенности.
— Полк.
Слово прозвучало неуверенно, но ясно. Кира зажмурилась на миг, щеки её побледнели.
«Откуда он это взял?» — мысленно обожгло, внутри защемило.
— Кто тебе сказал это слово?
Братислав нахмурился, начал теребить её косу, подбородок задрожал от важности.
— Дядя Полк… злой? Он… он Олега бам?
Мальчик повторил жест, хлопнул ладонью по кулаку, будто имитируя падение.
Кира крепче прижала его к себе одной рукой, второй упёрлась в колено — чувствовала, как дрожат пальцы, как внутри всё холодеет, но голос не сорвался:
— Братислав… кто тебе сказал?
Он вскинулся, победоносно вскинул брови, будто только что раскрыл главную тайну мира.
— Друж… дружник.
Сказал важно, чуть запнувшись, но выговаривая с торжеством.
— Говорил. Они кричали. Ты не слышал?
Он повернулся к очагу, постучал кулачком по ладони, глаза его зажглись.
— Бам!
Кира почувствовала, как сжимается горло, дыхание стало рваным, лицо заострилось, черты стали резче.
— Они говорили… и ты слышал.
— Угу.
Он кивнул, широко, беззаботно, опять ударил ладошкой, посмеялся звонко, радостно, будто рассказывал весёлую сказку.
— Олега бам. И… в воду. В лужу!
Мальчик захохотал, глаза блестели, плечики вздрагивали от смеха. Кира резко схватила его за запястье, её движения стали быстрыми, резкими — как у человека, которого внезапно бросило в жар.
— Не надо так.
Голос её был тихим, но твёрдым, и рука невольно крепче сжала запястье мальчика. Братислав тут же замолчал, глаза распахнулись, взгляд стал испуганным, полным растерянности. Лицо напряглось, подбородок дрогнул.
— Мама… ты… злишься?
Он спросил с опаской, глядя в упор, будто ждал немедленного наказания.
— Нет.
Кира ответила быстро, чуть наклонилась, обняла его крепче, голос её был мягким, но внутри звенела сталь.
— Я не злюсь. Просто… так не говорят. Это… плохо.
— Плохо?
Он вытянул губу, глаза округлились ещё больше, в них появилась тревога.
— Почему плохо? Он же злой?
Мальчик снова попытался выговорить трудное имя, сжал кулачки, замер.
— Яя… Я-полк злой?
Кира едва заметно вздрогнула, выдохнула сквозь зубы, лицо стало ещё бледнее.
— Люди… бывают разными.
Она старалась говорить осторожно, медленно, будто шла по хрупкому льду. В каждом слове чувствовалась усталость, но голос не дрожал.
— То, что слышишь… не всё правда.
— А какая правда?
Он спросил сразу, не моргнув, в его голосе не было детской наивности, только ясное, непонятно откуда взявшееся любопытство. Глаза блестели, впитывали каждое слово.
Кира опустила взгляд на собственные руки, заметила, как дрожат пальцы, сглотнула, пытаясь подобрать слова.
— Правда…
Она задержала паузу, длинную, тревожную, будто боялась сломаться в середине фразы.
— Некоторые люди делают плохие вещи. Очень плохие. Но… ты не должен думать про них. Ты маленький.
Братислав нахмурился, задумался, глаза потемнели, в них поселилась странная серьёзность.
— А про кого думать?
Он задал вопрос просто, как будто речь шла о чём-то обыденном, но Кира почувствовала, как где-то внутри всё опять уходит вниз, будто земля провалилась.
— Про… себя. Про игрушки. Про…
Она оглянулась, взгляд метался по комнате, словно искал хоть что-то яркое, радостное, что могло бы вернуть сына к обычной жизни. Лицо стало растерянным, плечи опустились.
— Про коня твоего. Где твой конь?
Она произнесла это тихо, с надеждой вернуть сына к чему‑то простому, безопасному. Братислав тут же сполз с её коленей, рванул к кроватке, зарылся в шерстяные одеяла, вытащил за ногу деревянную лошадку — крошечную, потёртую, с обломанным ухом. Лицо его вспыхнуло радостью, дыхание стало звонким, восторженным.
— Вот! Мама, смотри!
Он вскинул лошадку, ткнул прямо в её лицо, так резко, что Кира едва успела увернуться.
— Он не злой!
— Хорошо.
Кира выдохнула, улыбнулась слабо, взгляд её потеплел.
Братислав не унимался, держа коня за шею, вновь вернулся к вопросу, в глазах плескалось беспокойство.
— А… дядя Полк злой?
В горле у Киры пересохло, губы стали белыми, лицо снова напряглось.
— Братислав… послушай. Тише. Сядь.
Она мягко похлопала по лавке рядом с собой. Он покорно взобрался обратно, ноги болтались над полом, деревянный конь оказался прижат поперёк живота. Лицо его стало сосредоточенным, серьёзным.
— Смотри. Ты знаешь папу?
Кира говорила медленно, подбирая каждое слово, голос оставался спокойным, но в глубине звучала тревога.
— Угу!
Он закивал, улыбка вернулась, глаза заблестели.
— Папа большой! Громкий! Пахнет… лошадкой.
Он сморщил нос, улыбнулся, щеки порозовели.
Кира едва улыбнулась, глаза её стали мягче.
— Да. Папа большой. Он тебя любит.
— Угу.
Он согласно кивнул, доверчиво глядя ей в лицо.
— Папе сейчас тяжело. Он… далеко. Ему нужно, чтобы ты был… умный. Понимаешь?
Голос Киры дрогнул, но остался твёрдым.
Братислав с уверенностью покачал головой, губы сложились в решительную складку.
— Я умный.
— Я знаю.
Кира сжала его ладошку — тёплую, маленькую, с прилипшей крошкой хлеба, движения её были мягкими, осторожными.
— Дядя Полк сделал плохое. Очень плохое.
Мальчик вдохнул шумно, испуганно, в глазах мелькнула тревога.
— Бам?
— Да.
Голос Киры дрогнул, губы задрожали, но она не отводила взгляда.
— Бам.
Слово прозвучало глухо, будто чужое эхо прокатилось по комнате.
— Он нам сделает? Бам?
Братислав подался к ней ближе, уткнулся лбом в её плечо, его глаза стали огромными, круглыми, в них поселился страх, с которым так не вяжется детское лицо.
Кира на миг зажмурилась, скулы побелели. Мысли метнулись вихрем — «Как сказать? Что он поймёт?» — всё казалось острым, болезненным.
Она наклонилась, щекой коснулась его мягких волос, вдохнула знакомый запах молока, тепла, детства. Голос её был тише шёпота:
— Нет. Нет, солнышко. Он…
Она проглотила комок в горле, собрала остатки сил.
— Он не доберётся.
Братислав отстранился, глаза сияли, полные веры, надежды.
— Мама сделает бам?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Кира почти рассмеялась — от шока, растерянности. Лицо у неё стало резким, скулы напряглись.
— Что? Нет! Почему ты так думаешь?
— Потому что… ты…
Он ткнул в неё маленьким пальцем, улыбнулся хитро и гордо.
— Ты сильная.
Кира посмотрела на этот палец, на его лицо — и что-то кольнуло внутри, странное, горько‑тёплое, будто издалека пришла слабая волна счастья. Глаза смягчились.
— Я сильная. Но… не такая.
— А какая?
Он наклонился, почти уткнулся носом в её щеку, лицо стало серьёзным, как у взрослого.
— Которая будет держать тебя. Не отдавать. Никому.
Он прислонился лбом к её подбородку, тихо, будто боялся спугнуть её присутствие.
— Не отдавай меня.
— Не отдам.
Голос её был тихим, твёрдым. Рука легла ему на плечо, будто ставила печать.
Сидели так, в тишине, несколько секунд. Он поднял голову, глаза снова заблестели, засияли вопросом, надеждой:
— Мама… папа придёт?
В груди у Киры что-то сжалось, дыхание на миг остановилось, лицо стало бледным.
— Да.
— Когда?
— Скоро.
— Обещаешь?
Он смотрел с такой верой, что невозможно было солгать, но и правду сказать — не хватило бы духа. Лицо Киры стало белым, почти прозрачным.
— Да.
Она сказала это едва слышно, и в тот же миг внутри будто что‑то рванулось — больно, глубоко, как если бы порвалась невидимая нить, державшая её изнутри.
— Обещаю.
Он удовлетворённо кивнул, снова взял своего деревянного коня и принялся стучать им по лавке — бодро, ритмично, словно ничего не произошло. На лице мелькнула радость, простая, детская, и от этого стало ещё тяжелее.
Кира смотрела в огонь. Пламя колыхалось в очаге, облизывало угли, и в его отблесках казалось, будто воздух вокруг неё дрожит. Взгляд был устремлён куда‑то сквозь огонь, дальше, в пустоту.
«Если он умрёт… как я скажу ему? Как он переживёт?».
Братислав поднял голову, лицо стало серьёзным, глаза — большими, внимательными.
— Мама… мы… бам?
Кира резко повернулась. Взгляд её сверкнул — острый, как клинок.
— Нет.
Он вздрогнул, губы задрожали, глаза округлились.
Кира выдохнула, приглушённо, мягко. Голос стал тише, теплее.
— Нет. Мы — нет. Будем осторожны. Вместе. Понимаешь?
Он замер, будто проверял, не врёт ли она, потом кивнул и уткнулся лбом в её ладонь. Маленький, горячий, доверчивый.
Кира обняла его, прижала к себе, осторожно, как держат что‑то хрупкое, бесценное. Её пальцы чуть дрожали, но дыхание стало ровным.
Огонь потрескивал. Ветер за стеной выл в трубе, гнал редкие хлопья снега вдоль стены. Горница была тёплой, но воздух в ней стоял тяжёлый, плотный — будто ждал.
Братислав постепенно обмяк, дыхание стало ровным, короткие ресницы дрожали на щеке. Он уснул, положив ладошку на её грудь.
Кира наклонилась, прошептала почти беззвучно — так, что слова были только для неё самой:
— Теперь мы следующие.
Поцеловала сына в макушку, закрыла глаза.
Решимость и страх сидели рядом — как чужие дети.
Оба — её.