Глава 62.Равные перед богами

Шум в шатре вязкой волной плыл меж скамей — гулкие голоса, хриплый смех, тяжёлый запах горячего пива, дым от светильников и жирной пищи. Всё это тянулось, как кисель, и лишь когда полог шатра шевелился, люди невольно замирали: кто-то замолкал на полуслове, другой отводил глаза, третий поднимал кубок так медленно, будто взвешивал каждое движение.

Владимир первым откинул полог — резко, словно отрывал себя от холода, и вошёл внутрь. Широкая фигура, шаг тяжёлый, уверенный, подбородок чуть поднят. Лицо его — застывшее, почти непроницаемое, только тёмные глаза сверкнули короткой вспышкой, когда он окинул взглядом скамьи и лавки.

Сзади шагала Олюва, широкоплечая, с толстой варяжской косой, которую она крепко перехватила у основания медным кольцом. Она ступала мягко, но с такой силой, будто каждое её движение было заранее обдумано и отмерено. Её взгляд подался вверх — к роговым светильникам, к провисшему от дыма брезенту, к каждому лицу под этими тяжёлыми тенями. В этом взгляде жила голодная настороженность, как у хищника, который пришёл на пир, но не решил — кого выберет на свою долю.

Дружина сразу притихла: кто-то тихо откашлялся, другой, не дождавшись поддержки, задвинул кубок к краю стола и резко опустил глаза. Где-то в углу раздался сдержанный смешок, но и он угас под глухим стуком пятки по деревянному полу.

В дальнем углу Кира осторожно подтянула к себе Братислава. Её рука скользнула по меху у подбородка мальчика, будто проверяла, не замёрз ли. Лицо у неё оставалось ровным, почти равнодушным, но глаза, большие и тёмные, казались пустыми, как глубокий омут, где не отражается ни один огонь.

Владимир медленно подошёл к главной лавке, не ускоряя шага, будто вся сцена перед ним раскрывалась как по воле привычного ритуала.

— Ну, — сказал он громко, так, чтобы гул отступил, — слушайте.

Шорохи стихли сильнее, кто-то даже отодвинул миску, будто еда могла мешать.

— Это Олюва, — он повернулся к ней, будто показывал добычу. — Вторая жена моя. Равная первой. Всё.

Дружинники переглянулись, не решаясь нарушить тишину. Лица у них были мрачные, суровые, кто-то, сдвинув брови, упрямо глядел на стол, другой почти незаметно пожал плечом, будто хотел стряхнуть с себя тень опасности. Один втянул голову глубже в мех, пряча шею, словно зверёк, почувствовавший чужой взгляд. Несколько человек исподтишка косясь на вход, пододвинули к себе кубки, скребли ногтями по дереву.

Олюва сделала шаг вперёд, сразу завладевая пространством. Плотные сапоги глухо хрустнули по половицам. На губах мелькнула короткая, почти хищная усмешка — это был не привет, не вежливость, а отметка, жест силы, будто она уже что-то взяла здесь себе, и остальным оставалось только смириться. Её глаза блеснули, и в этом взгляде, скользнувшем по лицам, было что-то опасное, напоминающее игру на грани: ни один не решился встретиться с ней взглядом, все опустили глаза или уставились куда-то поверх её плеча.

— Равные, — повторил Владимир, уже жёстче. — Кто скажет иначе — язык вырву. И без разговоров.

Сбоку раздалось неловкое покашливание. Один из старших воев попытался что-то спросить:

— Княже… может, ты… ну… скажешь, как им место…

— Им место одинаковое, — оборвал Владимир резко. — Чего тут думать.

Кира оставалась неподвижна, будто статуя в тени, только рука её легонько прошлась по плечу Братислава — осторожно, медленно, словно она этим движением отмеряла себе время на раздумье. Лицо не дрогнуло, губы чуть сжаты, в глазах — холодная внимательность. В шатре снова послышался тусклый шум, но здесь, в углу, всё оставалось неподвижным, как перед бурей.

Наконец Кира поднялась, ни на мгновение не выпуская мальчика из-под своей руки, шагнула вперёд. Сапоги едва задели шкуру под ногами, мех сдвинулся, оставив тонкий след. Она двигалась медленно, никуда не торопясь, осознавая каждый шаг — в этой медленности чувствовалась и настороженность, и какая-то тяжёлая решимость.

Остановившись в шаге от Олювы, Кира не опустила глаз, но поклонилась неглубоко — ровно настолько, насколько требовали обычаи, не больше и не меньше. Спина оставалась прямой, в движениях не было ни излишней почтительности, ни бравады, только холодная точность, как у человека, который знает цену и себе, и тому, перед кем стоит.

— Место за столом тебе будет рядом, — проговорила она спокойно, ровным голосом. — Светлица тоже готова. Если что-то понадобится — скажи. У нас всё устроят.

Олюва моргнула, будто ожидала другого тона. Слегка склонила голову:

— Я скажу. Если надо будет. Да.

Владимир нахмурился, шагнул ближе, как будто хотел вставить слово между ними.

— Кира… — начал он.

Она посмотрела на него.

— Что? — Кира выдохнула едва слышно, голос её сливался с гулом шатра, но Владимир всё равно вскинул голову.

— Ты хотя бы… ну… скажи нормально. Я же не… — он запутался, ладонь метнулась к ремню, снова вниз, — я ж не наложницу взял. Жену. Жену взял.

— Я поняла.

— Ну так скажи как поняла. Ты стоишь так, будто… будто я что-то украл у тебя.

— Владимир, — голос её был ровным, — вам, князьям, так надо. Я не спорю.

Владимир на миг застыл, плечи его незаметно опали, вся уверенность в осанке пропала, будто изнутри её кто-то вынул.

— Чего «вам»? — он резко вскинулся, слова прозвучали грубее, чем хотел. — Какое «вам»? Ты чего так говоришь?

— Как есть. Вы берёте так, как решаете. Это ваше право.

— Ты… ты думаешь, я из-за прихоти это сделал? Или чтобы… чтоб тебя позлить?

— Я ничего не думаю. Мне сейчас не до этого. У тебя решение есть — я его приняла.

— Да подожди ты! Ты можешь сказать… хоть что-то живое? Я думал… я думал, ты будешь злиться. Или… ну, хоть что-нибудь. А ты стоишь… будто не ты здесь.

— Я здесь. Просто… мне надо держаться. Это всё.

Олюва вскинула бровь.

— Если ей тяжело… может, не надо сейчас? Мы потом поговорим.

— Тебя не спрашивают, — бросил ей один из дружинников, но тут же смолк, когда Владимир повернулся в его сторону.

— Молчать, — произнёс князь тихо. — Все.

Гул в шатре стал влажным, вязким, будто дым осел ниже.

— Кира, — снова начал Владимир. — Я же… я ведь думал, что ты… ну… скажешь что-то. Не знаю. Что не хочешь. Или что хочешь… поговорить. А ты…

Он замолчал, не находя конец фразы. Кира чуть вскинула голову.

— А что бы изменилось? — Кира выговорила негромко, голос у неё чуть дрогнул, но взгляд остался прежним — тяжёлым, прямым. Тень от светильника метнулась по стене, скользнула по её лицу, спрятав одну половину в дымке.

Владимир сжал виски, будто там свела тупая боль, ладонь чуть дрожала. Лицо его вытянулось, тени под глазами стали глубже. Он выдохнул, на секунду замолчал, только потом выдавил:

— Я… Да, решил. Но я думал, мы… ну… что мы вдвоём решим. А не так.

Кира не отвела глаз, губы её сжались в тонкую линию. Слова звучали ровно, почти глухо:

— Ты решил один. Это факт. Я не вмешиваюсь.

Владимир резко ударил ладонью по стойке светильника, пламя качнулось, отбросив по шатру длинную дрожащую тень. Его голос срезал тишину, будто ножом:

— Да не так же это! Я… я хотел сделать правильно. По закону. По обычаю. Она — жена. Равная. Ты — жена. Равная. Всё честно.

Кира кивнула коротко, взгляд её не стал ни мягче, ни злее, только плечи ещё немного опустились:

— Хорошо. Ты сделал, как считал правильным. Всё.

Владимир шагнул ближе, пальцы сжал в кулак, и голос его вдруг стал жёстким, почти сдавленным:

— И всё? «Всё» — и точка?

— Да. Точка.

Дружинники сдвинулись на лавках, кто-то переступил ногой, скрипнула кожа, в воздухе повисло что-то густое, нервное, будто с каждой репликой тяжесть становилась невыносимой.

Олюва стояла, скрестив руки, губы у неё поджались, на лице проступило раздражение, смешанное с неловкостью:

— Может, князь… оставим её? Видно же, что ей не нравится это всё.

Владимир резко обернулся к ней, ответил коротко, устало, без злости:

— Тебя никто спрашивать не будет.

Он снова развернулся к Кире, взгляд его остановился на её лице, словно надеялся увидеть там хоть тень ответа.

— Я… я не хочу, чтобы ты так со мной говорила. Как будто я чужой. Как будто мне плевать на тебя.

Он говорил быстро, глядя ей в лицо. Губы дрожали, руки сжались в кулаки — одна ладонь так и не отпускала край пояса, будто только это и держало его на месте. В тени угла за спиной клубился холод — сырость ползла от каменной стены, тяжело дышала в щели под дверью.

Кира отвела взгляд вбок, к мехам под ногами. Пальцы нерешительно коснулись потёртого ворса, словно искали укрытия.

— А как мне говорить? — спросила она еле слышно. — Я не знаю уже, как надо, чтобы не задевать.

Слова повисли между ними. В углу скрипнула половица, за окном затрещал снег — мёрзлый, мокрый, хрустящий. Она смотрела в пол, упрямо не поднимая глаз, и в уголках рта таилась усталость.

Он выдохнул резко, нервно. Грудь ходила ходуном, плечи поднимались и опадали слишком резко, будто вся злость сейчас прорвётся наружу. В комнате пахло шерстью, старым дымом, молчанием.

— Просто… скажи хоть что-то про себя. Что ты чувствуешь. Что ты думаешь. Я… я пытаюсь понять.

Голос сорвался. Он будто споткнулся о собственные слова, сам не веря, что просит её о чём-то столь простом и невозможном.

— Я думаю, — её пальцы коснулись плеча сына, — что Братислав хочет спать. И всё.

Тишина чуть хрустнула. За дверью кто-то прошёл по коридору, осторожно, стараясь не нарушить чужую жизнь.

— Вот опять, — прошептал он. — Ты… ты прячешься. Я же… ну… я не враг тебе.

Пальцы на поясе побелели, дыхание стало прерывистым. Он говорил всё тише, словно боялся разбудить чей-то сон.

Она посмотрела на него прямо. В глазах — темнота, глубокая и усталая, без отражения свечи, без злобы.

— Я не прячусь. Я держусь. Это разные вещи.

Он открыл рот — и закрыл. Плечи его напряглись, на шее вздулись жилы, а подбородок дрожал, будто он вот-вот сорвётся, скажет что-то лишнее.

— Значит… «вам, князьям»? Вот так теперь? — в голосе была тихая обида, не громкая, но ощутимая.

— Да, — сказала она. — Вам.

Он словно хотел что-то бросить в ответ, но понял, что любое слово сейчас будет хуже. Скулы свело, губы сжались в тонкую, почти белую полоску. Кулак невольно сжал край пояса, ногти впились в ткань. В груди — пустота, холодом разлившаяся от сердца к горлу.

Светильники потрескивали. Дрожь перебегала по стенам, отражалась в мутных стёклах, казалась живой, шевелилась в каждом углу. Дружина молчала, будто боялась вдохнуть громче — десятки взглядов смотрели на князя украдкой, но никто не шевелился. Только хриплое дыхание, приглушённое мехами, да скрежет ножен о стол.

Олюва стояла, как тень за его плечом, затаившись в полумраке. На лице не было больше прежнего торжества — только настороженность, сжатый рот, пристальный взгляд. Плечи чуть вздёрнуты, руки сжаты перед собой, как у человека, ожидающего удара.

Владимир провёл рукой по воздуху рядом с собой, будто отгоняя невидимую пыль. Пальцы прошли в пустоте, очертили круг, но ничего не задели — ни стены, ни чужой руки. Он не смотрел ни на одного из своих, только выдохнул тихо, почти неслышно, и шагнул в тень, стараясь не встретиться взглядом ни с кем.

— Ладно, — выдавил он. — Потом поговорим. Не здесь.

Кира кивнула, не споря. В лице — усталое согласие, примирённое, без тени упрёка. На щеках — тёплая рябь, следы слёз или мороза, но она держалась, не опуская головы.

Она взяла сына крепче, прижала к себе так, что Братислав уткнулся лицом ей в грудь. Повернулась, шагнула в свой угол — не быстро, но твёрдо, как человек, который несёт невидимый груз, слишком тяжёлый для чужих глаз. Кожа на руках побелела от напряжения, в шаге чувствовалась какая-то затаённая решимость. Меховая перегородка шевельнулась, пропустив её внутрь, и сразу за ней захлопнулось пространство, словно вырезанное из общего холода.

Владимир смотрел ей вслед долго, слишком долго, даже когда мех снова лег ровно и отгородил её от остального мира. Плечи его тяжело опустились, взгляд застрял в том месте, где исчез силуэт Киры. В груди у него пульсировало что-то вязкое, не дающее дышать.

Он шепнул едва слышно, но так, что ближайшие дружинники всё равно услышали:

— Почему ты так… со мной…

Слова стыдливо потерялись в пространстве между столом и огнём, но эхом ударили по лицам тех, кто стоял рядом. Ответа не было. Только дым от светильников поднялся выше, смешался с влажным воздухом под потолком, будто сам шатёр выдохнул за всех, кто не осмелился сказать ни слова.

Полумрак в её половине шатра лежал тяжело, словно в воздухе тянулась тонкая зола, мешающая вдохнуть полной грудью. Лучина, вонзившись угольком в серую пустоту, догорала — красный уголёк жил последними силами, отбрасывая на войлочные стены пятна, похожие на шрамы. Стены шатра вздрагивали от глухих порывов ветра, и сквозь каждую складку, каждую морщину материи просачивался сквозняк — холодный, цепкий, как чья-то чужая рука. От каждого непонятного шороха, словно кто-то скребся снаружи, шатёр казался ещё более зыбким и ненадёжным, будто огромная ладонь могла опрокинуть его в любой момент.

Кира не думала — просто вдруг оказалась на коленях, будто подрубленные ноги сами вывели её к лежащей у стены шкуре. Она уткнулась лицом в густой волосяной покров, холодный и пахнущий зверем, сжала в кулак комки меха. Резко, неровно втянула воздух. Горло свело судорогой, плечи подёргивались от рывков дыхания. Всё тело будто сжалось в плотный узел, остался только звук собственного сиплого вдоха.

Рядом, на низкой деревянной кроватке, спал Братислав. Он дышал неглубоко, чуть слышно посапывал, будто боялся потревожить чужую беду. Каждый его слабый выдох, каждое едва заметное сопение удерживали Киру от крика, от громкого, отчаянного плача, который уже бился в груди. Но судорожные рывки плеч остановить она не могла.

За тонкой стеной шатра скрипнул снег — кто-то прошёл совсем близко, тяжёлый шаг промял наст. Кира вздрогнула всем телом, подбородок резко ударился о шкуру, отчего по зубам стукнуло больно, слёзы сами навернулись на глаза.

— Спи… — прошептала она бессвязно, хотя обращалась не к сыну, а будто к самой себе. — Спи уже… да что ж…

Она сжала кулаки до хруста, ногти больно врезались в ладони, оставляя короткие, острые полоски на коже. Кровь стучала в висках, как барабан.

«О чём ты думала?», — этот вопрос вспыхнул внутри неожиданно ярко, перекрывая даже глухой гул ветра.

Судорожный вдох вырвался сам собой. Мех под лицом отдавал терпким, едким запахом: старая, подсохшая кровь, солёный пот, чуть влажный холод — всё это врезалось в сознание, как неумолимый отпечаток. Запах прижимал к земле, не давал уйти в себя окончательно, держал на границе между прошлым и настоящим, не давая забыться даже на миг.

«Что… любовь сильнее обычая? Смешная. Глупая. Думала, ты у него одна? Думала, он вспомнит, как смотрел на тебя тогда, в Новгороде, — и этого хватит?», — голос внутри звучал жёстко, почти насмешливо, будто говорила не она сама, а кто-то чужой, но слишком хорошо знающий её слабые места.

Губы задрожали, волна жара прокатилась по лицу. Она уткнулась в мех ещё сильнее, вжимаясь до боли, словно могла спрятать голос в густоте шерсти, как в темноте, и тем самым остановить мысли.

«Ты не жена. Ты — первая. Просто первая. А первая — это удобная. Полезная вещь».

Слова жгли, как соль на ране. Она тряхнула головой, коротко, резко — будто хотела вытрясти эту мысль из себя, выбить, как сор из ковра. Но она только плотнее въелась, потемнела, стала гуще и липче дыма, который висел в воздухе после тухлой лучины.

В этот момент порыв ветра снаружи врезался в стену шатра, ткань качнулась, затрещала натянутыми верёвками. Где-то рядом, за тонкой перегородкой, Братислав во сне тихо дёрнул рукой, зашевелился, будто что-то почувствовал. Кира отозвалась сразу, без раздумий, подползла ближе, осторожно, почти на четвереньках, едва касаясь прохладной ладонью его одеяла.

— Тихо… всё хорошо…

Снаружи раздался скрипучий, тяжёлый шаг — хруст снега, будто кто-то нарочно давил каблуком по корке льда. Чей-то силуэт замер совсем рядом, тень легла косо на стену шатра. Кира резко подняла голову, волосы прилипли ко лбу, дыхание сорвалось, оборвалось, будто кто-то сдавил горло изнутри.

Тишина сразу стала глухой, вязкой. Каждый звук слышался остро, болезненно: где-то за холстом поскрипывала упряжь, ветер выл между костыльками, а сердце стучало слишком громко, заглушая всё остальное. Она замерла, не смея даже шевельнуться, словно тело само понимало — лишний звук, и дверь в шатёр распахнётся.

Дыхание стало коротким, прерывистым. Кира медленно скользнула взглядом к входу — полог был опущен, но тряпка качнулась, когда снаружи ветер попытался сорвать её. Задышалось тяжело, будто воздух сгустился, как мед.

— Кира? — тихий голос Владимира, заглушённый полотном. — Ты не спишь?

Она закрыла глаза. Ладонь сама легла на рот, будто удерживая крик.

— Кира… я… можно я зайду? Просто… пару слов. Я не буду долго. Ты не… не закрывайся так сразу.

Холод начал подниматься снизу, тонкой полосой, будто ледяная вода просочилась под кожу — от живота вверх, до самой груди. Сердце будто провалилось куда-то глубоко, а всё тело стало медленным, неуклюжим.

Кира встала осторожно, будто каждое движение могло потревожить не гостя, а хищника, притаившегося у самого порога. Ступни скользнули по войлочному настилу, он зашуршал под тяжестью, но она сдержала дыхание, не позволяя себе выдохнуть громко.

Пальцы нащупали край шкуры, которая отделяла её угол, и откинули его в сторону — медленно, как будто трогала горячий, опасный предмет. Мех смялся, выпустил наружу ещё одну волну тяжёлого запаха. За шкурой всё казалось прежним, но темнее, теснее, и ветер, просочившись сквозь щели, сразу ударил в лицо сыростью и чужим страхом.

— Что?

Владимир протиснулся внутрь, придерживая полог рукой, чтобы не зацепить плечом натянутую ткань. Он был весь в снегу — белые крупинки налипли на воротник, подтаяли на щеках. Голова чуть склонена вперёд, будто ожидал, что вот-вот стукнется лбом о низкую перекладину.

Он огляделся быстро, взгляд бегал по теням, задержался на Кире. В лице его проступила тревога, не та, что бывает после долгой дороги, когда усталость тянет вниз плечи, а другая — растерянная, будто он увидел то, к чему не был готов. Челюсть подрагивала, губы были стянуты в тонкую линию, словно он пытался что-то сказать, но слова никак не складывались.

Снег с его сапог уже растаял, тёмные следы потянулись по ковру. Владимир стоял в проходе, всё ещё не решаясь сделать шаг дальше, будто ждал разрешения войти по-настоящему.

— Я… — он провёл рукой по шнуру на вороте, — я слышал, что ты не спишь. Я думал, мы… ну… что мы можем поговорить.

— О чём?

— Ну… — он переминался, — про всё это. Ты же… я вижу, что ты злишься.

— Я не злюсь.

— Да врёшь ты, — выдохнул он, но без злости. — Ты даже не смотришь на меня.

— Я не злюсь, — повторила она. — Я просто… устала.

— После такого… да кто бы не устал, — он кивнул, — но ты хоть скажи что-то. Нормально скажи. Не так, как там… при всех.

Кира качнула головой.

— А как «нормально», Владимир? Ты скажи. Чтобы я знала.

— Да я не… не знаю я. Просто скажи честно, что думаешь. Хоть раз. Без этого твоего… — он взмахнул рукой, — холодного тона.

— Хорошо. Думаю, что мне просто больно было.

— Так скажи! Скажи мне это, а не стой как… — он осёкся, — как будто я камень какой-то.

Кира отвернулась.

— Ты хотел две жены. Ты взял. Что тебе ещё от меня надо?

— Я не «две жены» хотел! — он резко шагнул ближе, но остановился, увидев её испуг. — Да не так это было. Я думал… я думал, ты поймёшь.

— Поняла, — она пожала плечами. — Уже.

— Нет, ты… — он запнулся, — ты не так поняла! Я же… я хотел… чтобы…

— Чтоб что?

— Чтобы ты осталась для меня… ну… важной, что ли. Чтоб… — он усмехнулся растерянно, — чтоб ты не думала, что тебя можно отодвинуть.

— Владимир… — она потерла висок, — ты сам это сделал.

— Да нет! — он вскинулся. — Я не тебя отодвинул. Я просто… я обязан был. Политика эта… союз… мне… мне сказали, что надо. Варяги. Эти… старшие. Если бы я отказал…

— А почему ты не сказал мне заранее?

Он открыл рот — и не нашёлся с ответом.

— Я… я думал… — он провёл ладонью по боку шатровой стены, будто искал опору. — Думал, не время. Думал, ты начнёшь спорить. А мне надо было… ну… чтобы всё прошло тихо.

— Тихо? — она коротко усмехнулась. — Это ты называешь «тихо»?

— Да я… — он шагнул ближе, — я хотел, чтобы ты не… не мучилась. Чтобы…

— Чтобы я не успела сопротивляться, — сказала она. Без гнева, просто как факт.

— Я, может, да. Может, так.

Кира сразу отвела взгляд, будто не могла выдержать его взгляда, словно от него становилось только теснее. Глаза ускользнули к кроватке, где спал Братислав. Маленькая фигурка под одеялом чуть шевелилась во сне, пальцы сжимали край простыни, лицо оставалось спокойным — так спят те, кого пока не тронули ни страх, ни тревога.

Она задержала взгляд на сыне, позволив себе на мгновение раствориться в его дыхании, слушать, как грудь поднимается и опускается, как во сне Братислав тихо сопит. В этот момент тень Владимира легла на кроватку, закрывая её собой. Кира сжала ладони, стараясь не выдать ни дрожи, ни слабости.

— Всё. Хватит. Мне правда тяжело.

— Я не хотел тебя ломать, — прошептал он.

— Поздно, — тихо ответила она.

Он резко поднял взгляд, будто хотел возразить, но Кира уже отвернулась.

— Владимир. Иди.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? Сейчас?

— Да.

— Ладно… — выдохнул он. — Ладно. Я… завтра… ну… мы поговорим. Если ты…

— Посмотрим.

Он кивнул коротко, будто сам себе что-то подтвердил. Повернулся и вышел. Полог дрогнул под порывом ветра, на мгновение поднялся — и снова опустился, слабо вздохнув по шву.

Кира смотрела на пустой проход ещё несколько ударов сердца, пока шаги не исчезли. Затем колени сами сползли на пол — тихо, почти беззвучно, будто силы покинули её так же внезапно, как он.

Ладонь медленно поднялась к шее. Медное кольцо было горячим, словно впитало её дрожь. Пальцы зацепились за край, и в следующее мгновение она сорвала его резким движением — так сбрасывают с себя что-то обжигающее.

Кольцо звякнуло о бок низкого шкафа, звон получился глухим, злым. Кира тут же схватила украшение, крепко, так что пальцы побелели, суставы выступили, будто костяшки хотели прорезать кожу.

«Не бросай. Не дай ему увидеть. Не дай никому».

Глаза остались сухими ровно три секунды — как будто в них был запас на маленькую гордость.

Потом её согнуло. Рывок пошёл из груди, тихий, без голоса, словно воздух сам выталкивал боль наружу. Плечи дрогнули, и всё тело сжалось, стянулось тяжёлым узлом.

Она уткнулась лицом в мех — тот был жёстким, холодным, пахнул звериным жиром, горелой лучиной и чем-то родным, но тяжёлым. Лоб упёрся в волоски, и Кира сильнее сжала кулак с кольцом, будто могла выдавить из него хоть какую-то ясность.

«Всё. Всё кончено. Больше — никаких «мы». Только держись. Иначе пропадёшь».

Братислав вздохнул во сне — тихо, беспомощно.

Кира подняла голову. Рука дрожала, когда она провела по щекам, размазывая слёзы и оставляя на коже тёмные полосы золы.

Она подняла взгляд в тёмный угол шатра. Смотрела долго, неподвижно, будто пыталась в этой темноте разглядеть то, чего уже не могло быть.

«Справлюсь. Надо. Всё равно надо».

И села ровно. Уже не плача