Глава 8. Игла из серебра

В избе тяжело стоял запах крови, земли и густой, как навоз, сырости. По углам полз холод, и даже очаг не мог его изгнать — только шевелились в темноте отблески углей, придавая всему внутри то грязно-красное, неверное освещение, от которого бревна казались мокрыми, а лица — потухшими, словно покрытыми золой.

Кира сидела на низком, неустойчивом табурете у самого очага, склонившись так, что волосы почти касались окровавленной тряпки. Она морщилась от напряжения, втягивала губы, не замечая, как дрожат пальцы. Света катастрофически не хватало; всё вокруг казалось будто покрытым плёнкой — ни одного острого края, только эта тягучая краснота в воздухе и в глазах.

Мужчина на лавке вздрогнул, как будто его ударили по затылку, зашипел и сжал пальцами край грубо сбитого стола. Влажные пятна выступили у него на лбу, и он попытался поднять голову, но тут же зажмурился от боли.

— Потерпи, — глухо бросила Кира, не отрываясь от раны, где всё ещё блестела мутная, густая кровь.

— Господи, больно-то как… — пробормотал он сквозь зубы, задыхаясь, — Может, ну его, пусть как есть будет?

Из тёмного угла донёсся охрипший голос, похожий на старую собачью лайку.

— Да уж, — хрипло, с какой-то злой усмешкой, отозвался тот, — будто с ногой жить легче будет. Всё одно гнить начнёт.

Кира резко вскинула голову, бросила в угол взгляд усталый, злой:

— Молчи. Не мешай.

В руке она сжала медную иглу — тяжёлую, с искривлённым, неотёсанным кончиком. Поднесла к ране, задержав дыхание, попробовала проткнуть натянутую, неестественно твердую кожу. Та не поддавалась — растягивалась, трещала, но не рвалась, и игла под её пальцами выгнулась, затрещала в металле знакомо-пугающе.

— Чёрт, — выдохнула она, почти не открывая рта, и даже сама не услышала своего голоса под гулким треском пламени.

Радко стоял за её спиной, невысокий, плечистый, всё время переминаясь с ноги на ногу, будто сам ждал приговора.

— Что, вышло? — спросил он, озираясь, будто опасался, что ответ прозвучит слишком громко и распугает удачу.

— Игла мягкая, — бросила Кира, не поднимая глаз. — Она… она не держит форму.

— Так к кузнецу сходи, — с каким-то странным безразличием заметил Радко, глядя на её руки, — пусть новую сделает.

— Я ему уже должна, — сухо сказала Кира, сжав зубы, — и медь, и железо, и слова… Он больше не даст.

— А пальцами нельзя? — глухо спросил кто-то из тесно стоящей за её спиной толпы, — или гвоздь возьми.

Кира резко подняла голову. Лицо у неё стало острым, будто освещённым вдруг изнутри.

— Гвоздь в мясо? — её голос вдруг сорвался, стал резким, почти свистящим. — Хочешь, я тебе покажу, каково это?

Те, кто стоял ближе всех, инстинктивно отступили — послышался шорох сапог по глине, тяжёлое дыхание, и запах крови будто усилился.

Мужчина на лавке снова застонал, громко, почти выкрикнул от отчаяния; затрясся, схватившись за деревянный край так, что пальцы побелели.

— Ну, делай уже, что умеешь, — глухо простонал он, не открывая глаз. — Только побыстрее.

Кира вытерла ладонь о подол, взяла иглу покрепче. Перестроила угол, стиснула губы и, опустив голову, осторожно, почти наугад, ткнула в другое место. Кожа треснула, как старая тряпица, и в тот же миг мужчина взвыл, выгнулся, будто хотел сбросить с себя всю эту боль, всю эту ночь и себя вместе с ними.

— Стой! — выкрикнула Кира, сама испугавшись своего голоса в тесной, тяжёлой избе. — Не двигайся!

— Больно! — выкрикнул мужчина, уронив голову на скрюченные руки.

— Знаю. Потерпи, чёрт возьми, — голос у неё охрип, будто за эти минуты стала старше лет на десять.

Она цеплялась за дрожащую нить, вела её медленно, сжав зубы, но пальцы слушались плохо — игла снова повисла дугой, чуть не выскользнула, и в груди зашевелился знакомый злой страх, что всё сорвётся сейчас, в самую последнюю секунду.

— Где пинцет? — тихо выдохнула она, не к кому в особенности, просто чтобы не остаться наедине со страхом. — Где он?

Оглянулась. Грязный пол, солома, чёрное ведро в углу, скомканные тряпки. Всё слилось, словно в один безразличный комок. Нигде.

— Что ищешь? — спросил Радко, шагнув ближе.

— Пинцет, — прошептала Кира, на секунду закрыв глаза, — маленький, медный…

— Да что ты всё ищешь, — буркнула из-за спины Любава, круглолицая, с тяжёлым, насмешливым взглядом. — Работай руками, как все.

— Нельзя руками! — почти выкрикнула Кира, чувствуя, как горло перехватило, — грязь попадёт!

— Так ты сама вся в грязи, — засмеялся кто-то, и в этом смехе было столько усталости, что стало вдруг ещё холоднее.

Она не ответила, губы побелели. Подцепила кожу ногтем, вытянула нить — и в ту же секунду мужчина заорал так, что воздух в избе качнулся.

— Хватит! — заорал он, не выдержав, срываясь на крик. — Не могу больше!

— Тихо, — выдохнула Кира, глядя ему прямо в лицо. — Я должна закончить.

— Да что ты всё "должна"! — вмешалась Любава, зло, сдавленно, — человек орёт, а она всё колет!

Кира резко обернулась, даже рука дрогнула.

— Замолчи! — бросила, не глядя на неё. — Или сама шей!

Любава отшатнулась, будто по-настоящему испугалась, и в избе на мгновение наступила тишина, в которой слышно было, как капает где-то за стеной вода.

— Не ори на меня, — пробормотала Любава, глядя куда-то в сторону. — Я добра желаю.

— Добра… — тихо повторила Кира, не узнавая собственного голоса. — Если б у меня был пинцет, я бы не мучила его.

— Чего-чего? — насторожился Радко, наклонившись так, что его тень заслонила пламя.

— Щипцы, — коротко объяснила она. — Маленькие… Чтобы держать ткань, а не пальцами.

— А зачем? — он смотрел на неё, будто увидел впервые.

— Чтобы не рвать мясо, — выдохнула Кира, едва слышно, будто это объяснение самому себе, не другим.

Радко пожал плечами, скривился, словно от холода, что никак не уходил из избы.

— У нас мясо рвут зубами, не инструментом, — сказал он, почти не разжимая губ.

Она не ответила, только моргнула — с таким выражением, будто стёрлась грань между ней и этой кровью на пальцах.

Игла снова согнулась под самым кончиком, как и раньше, только теперь окончательно; она выпала из её рук, тяжело стукнулась о пол, утонула в грязной соломе.

— Всё, — сказала Кира, и в этом «всё» не осталось ни капли надежды. — Она больше не годится.

— Так чего ж теперь? — спросил мужчина, едва дыша, стиснув зубы так, что скулы выступили, словно в последний раз.

— Попробую обломком, — глухо бросила она, подняла искривлённый кусок, сжала его в пальцах, будто это не железо, а последняя зацепка за жизнь. Острая кромка вонзилась в кожу под ногтем, сразу пошла кровь, маленькая, тёплая капля.

— Девка, брось ты, — устало сказал Радко, хрипло, — он и так дышит едва.

— Не могу, — прошептала Кира, не глядя на него. — Если не зашью, он умрёт. Если зашью — может, проживёт день.

— Так это не жизнь, — раздалось из тёмного угла, будто стон.

— А мне всё равно, — выдохнула она, — хоть час — уже что-то.

Она глубоко вдохнула, стиснула зубы и снова вонзила обломок иглы в плоть. Мужчина закричал — не по-человечески, хрипло, низко, как раненое зверьё, и все вокруг невольно вздрогнули, будто этот крик вышибал остатки ночи из тесной, душной избы.

— Всё, — выдохнула Кира, будто бросая вызов самой себе и этой избе, наполненной ночной духотой. — Готово.

Руки дрожали, и пот стекал по лбу, смешиваясь с грязью и кровью, оставляя на коже тёмные липкие разводы. Ладони были тяжёлыми, как будто наполнились свинцом за эти мучительные минуты.

— Перевяжи, — скомандовала Любава, уже спокойнее, будто привычная усталость накрыла и её.

— Чем? — глухо спросила Кира, смотря на свои пальцы, как на чужие.

— Тряпкой хоть какой, — махнула рукой Любава.

Кира нашарила на полу грязный клочок рубахи, порвала его, окунула в золу из-под очага, чтобы хоть как-то остановить кровь, и аккуратно прижала к неровному шву.

— Держи, — сказала она мужчине, глядя ему прямо в мутные, тусклые глаза. — Не трогай до утра.

Он кивнул еле заметно, смотрел сквозь неё — будто уже и не здесь был, а где-то далеко, на границе между болью и забвением.

Когда все ушли, оставили после себя только сдавленный дух, разбросанную солому и пролитую кровь, Кира медленно опустилась на пол, подогнула под себя ноги, закрыла лицо ладонями, стараясь не заплакать.

«Где он? Где ты, пинцет…» — билась в голове тяжёлая мысль, — «Без тебя я как без пальцев…»

Она поползла по полу, рыщущими, сбитыми руками перетряхивала всю солому, собирая под ногти острые занозы, не чувствуя боли — лишь бы найти. Каждый клочок казался ей подозрительным, каждая щепка — нужной.

— Пожалуйста… — шептала она, — найдись…

В избе было тихо, как в могиле. Только с её пальцев капала кровь — вязко, редко, падала в пыль и растворялась.

— Ты ведь мой, — выдохнула Кира в пустоту, — я сама тебя делала… сама…

Руки снова задрожали, тело стало совсем лёгким, будто все силы вытекли вместе с этой работой.

Она вернулась к печи, села на корточки, взяла в руки погнутую иглу. Смотрела, как она мягко изгибается, ловит свет от тлеющих углей, блестит, как змея в траве.

— Издеваешься, да… — тихо, почти с усталой усмешкой сказала она в пустоту. — А я всё равно буду работать.

Снаружи поднялся ветер. Он завыл в щелях, потревожил старую крышу, словно кто-то невидимый за дверью смеялся над её упрямством, и вся изба вздрогнула от этого тоскливого, долгого воя.

— Хоть чем, — прошептала она, почти беззвучно, будто боялась, что воздух услышит и не позволит закончить. — Хоть руками. Хоть зубами.

Она подбросила в очаг кусок угля — тот зашипел, взорвался искрами, и пламя вдруг вспыхнуло, бросив живой, резкий свет на её лицо. Оно стало чужим — уставшим, изрезанным тенями, в пятнах крови и золы, с тем застывшим выражением, которое бывает у людей, давно не спавших и давно не верящих, что сон когда-нибудь вернётся.

Кира подняла глаза на огонь. В его отблесках дрожали зрачки — как будто внутри горело то же самое пламя, только холодное. Она долго молчала, потом тихо, почти смиренно добавила:

— Потому что если я остановлюсь… они умрут. И я вместе с ними.

Горн ревел так, что воздух дрожал у самых ушей, будто кто-то могучий дышал прямо в череп, — гудение не отпускало, заходило в грудь и сотрясало кости. Кира встала на пороге, не решаясь переступить дальше: волна жара ударила в лицо, глаза заслезились, волосы прилипли ко лбу, а кожа покрылась испариной — тяжелой, густой, с привкусом золы и железа.

Сновид, огромный, словно вытесанный из чёрного дерева, стоял у самой наковальни — спина обожжённая, покрытая пятнами сажи, плечи испещрены рубцами, словно по ним пролегли реки и дороги, настоящая карта боли. Он бил молотом по раскалённой заготовке, коротко, неуклонно, будто сердце кузни билось ровно с его собственным: каждый удар — звонкий, властный, с эхом по всем углам.

Кира ждала молча, глядя, как пот сходит у неё по вискам, как дрожат колени от усталости и жара. Она не решалась заговорить, пока он не положит молот, — и только когда последний удар отозвался в груди, сделала шаг вперед, сжимая в руках бересту, словно крест.

— Чего надо? — бросил Сновид, даже не взглянув на неё, хрипло, будто металл в глотке.

Кира склонилась чуть ниже, голос у неё стал тихим, совсем тонким:

— Коваль-батюшка… не побрезгуй просьбой рабы грешной…

Он усмехнулся уголком рта, бросил раскалённую заготовку в бочку — шипение пара ударило в нос, запахло железом, серой и чем-то острым, как сама работа.

— Прошу о малом, — торопливо выговорила Кира, чувствуя, как в груди всё сжимается. — Нужна мне вещь для дела людского.

— Для какого дела? — буркнул он, поднимая брови. — Опять свои зелья варишь?

— Не зелья, — помотала она головой, — для ран… людей лечу.

Он скривился, глядя сквозь неё.

— Людей лечит Сварог, — отрезал Сновид. — А не баба с чертежами.

Кира шагнула ближе, сунула ему в ладонь бересту, не глядя ему в лицо:

— Вот, — выдохнула, — вот как надо. Маленькое острие, с ушком… и ещё это… две зубцы, как клешни. Захватывать, чтобы не пальцами.

Он взял бересту, развернул в широкой ладони, глянул — долго, хмуро. Потом уголком рта усмехнулся, будто заметил что-то знакомое, странное и даже смешное.

— Ушко, — протянул он, подцепив бересту, будто в ней было что-то смешное и невозможное. — Видали? Ушко! — Он поднял лист к свету, чтобы отблеск горна скользнул по неровному рисунку. — А ну-ка скажи, зачем тебе дыра в железе?

— Чтобы нить продеть, — тихо, но упрямо ответила Кира, — жилу… для шитья.

— Шитья, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Шить железом?

— Не железом, — качнула она головой, — людей… после порчи, после ран.

Сновид перестал улыбаться; черты лица стали жёстче, тени вокруг глаз — глубже. Жара от него будто стало ещё больше.

— Людей? — переспросил он, — железом?

— Да. Чтобы не гнили, не умирали, — твёрдо ответила Кира, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладонь.

Он медленно сжал бересту в кулаке. Та хрустнула — резкий, короткий звук в раскалённой тишине кузни.

— Ты что, — проговорил он негромко, — не боишься?

— Чего?

— Да всего, — прошипел он, — огня… Сварога… людей… своего же слова.

— Я… — Кира запнулась, но не отвела взгляда, — я только хочу помочь.

— Помочь! — громко, зло рассмеялся он, бросив бересту в сторону. — Помочь железом! А, может, и души начнёшь подшивать, раз уж так ловко придумала?

— Коваль, прошу тебя…

— Молчи, — резко оборвал он, и голос стал жестче самого железа. — Молчи, пока язык не спалил… Ты хоть понимаешь, что просишь?

— Понимаю, — сказала она после короткой паузы. — Мне нужен инструмент. Маленький. Я покажу, как он работает.

Он шагнул к ней — тень закрыла пол, а от тела пахнуло жаром, потом, углем. Кожа на плечах блестела, будто в ней жили все огни этой кузни.

— Ты хочешь, чтоб я ковал не оружие, не плуг, а то, что пронзает плоть… Не для боя, а для твоих бабьих рук, — он говорил медленно, глядя на неё исподлобья, будто прикидывая — шутит ли она или действительно так нужна ей эта нелепая штука.

— Для жизни, — выдохнула Кира, с трудом удерживая взгляд на его загрубелых руках.

— Жизнь — не твоё дело, — отрезал он, голос его был глух, будто пропущен через уголь. — Тебе — трава, вода, слова… А железо — мужское. И если я дам тебе железо, оно к тебе привяжется. Огонь тоже. А огонь бабу не щадит.

— Я не боюсь, — глухо сказала она, и губы задрожали.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тепла, ни одобрения.

— Не боишься… — повторил с кривой ухмылкой. — Все так говорят. А потом бегут, оря, когда пламя лизнёт подол.

Кира уронила голову, плечи опали, но шаг назад не сделала.

— Коваль-батюшка, — выдохнула она едва слышно, — без этого я не смогу лечить… Люди умирают. Каждый день.

— Умирают, — просто кивнул он, словно подтверждая что-то давно известное. — Так им и положено. Так устроено.

— Нет, — твёрдо сказала Кира. — Так нельзя.

Он взял тяжёлый молот, медленно опёрся на рукоять, будто старик на посох — все движения его были спокойные, неторопливые, но в каждом угадывалась сила, которую нельзя повернуть вспять.

— Смотри, — сказал он, чуть кивнув на горн, — вот горн. Вот угли. Видишь?

— Вижу, — кивнула Кира.

— Это живое. Он ест воздух, дышит, жрёт металл… Если ты сунешь руку — обожжёт. Если я — слушается. А ты хочешь, чтоб я дал тебе его кусок. Чтоб ты делала с ним, что вздумается. А потом, когда огонь восстанет против тебя, кто виноват будет?

— Я, — сказала Кира, не отводя взгляда.

Он ухмыльнулся снова, но глаза у него были холодные, как сталь после воды.

— Не ты, — глухо сказал он, — я. Потому что я дал. А давший — отвечает.

Кира опустила руки, пальцы едва сжались, будто остыла даже кожа.

— Тогда я сделаю сама, — прошептала она, и слова потонули в шуме горна.

Он рассмеялся — громко, тяжело, будто стукнул молотом по пустой бочке.

— Сама? — повторил с усмешкой. — Ты и уголь-то толком разжечь не умеешь. Пальцы обожжёшь, как цыплёнок.

— Всё равно попробую, — ответила она, едва слышно.

Он шагнул ближе, навис над ней всем своим ростом, и от жара, пота и железа стало тесно, будто стены сдвинулись.

— А ты смелая, — сказал он, долго не отводя взгляда. — Глупая, но смелая.

— Мне всё равно, — бросила Кира, — если не попробую — они умрут.

Он замолчал, потёр ладонью шею. Голос стал вдруг глухим, будто из-под земли.

— Может, и умрут… Зато без твоего колдовства.

Он резко швырнул смятую бересту в угол, бумага прошуршала по глиняному полу.

— Убирайся, — сказал он, голос стал жёстким. — Пока сам не сковал тебе оковы.

Кира стояла секунду, глядя в пол, потом медленно кивнула.

— Спасибо, — выдохнула она.

— За что? — в голосе не было ни удивления, ни злобы.

— За ответ.

— Уходи, — повторил он, отворачиваясь к горну.

Она вышла, не оглядываясь. Дверь за её спиной скрипнула, осела, и сразу же вновь загудел, затрещал огонь, будто ничего не изменилось.

Снаружи пахло снегом — остро, как железо в зубах, и воздух резал щёки ледяным, пронзительным лезвием после чёрствого жара кузни.

Кира задержалась на пороге, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не от страха, а от злого, тупого упрямства.

«Он прав, — подумала она, стоя между горячим мраком кузни и звёздным холодом двора, — но без огня мне не выжить».

Она подняла глаза на тонкую, чёрную струю дыма, что тянулась из трубы, и, сжав кулаки, прошептала:

— Тогда я возьму его сама.

Кира сидела у печи, в сгущённой темноте, где уже почти не жило тепло. Угли догорали, красный свет крутился на ладонях, освещая тонкие, исцарапанные пальцы, в тени которых угадывалось усталое упорство. Она медленно, чтобы не хрустнула доска, достала из-за кирпича тайник — завернутый в тряпицу свёрток. Серебряная цепочка блеснула, едва уловимым светом скользнула по коже. На крохотном кулоне-сердце была выбита надпись — тусклая, почти невидимая.

— Моя девочка… — прошептала Кира, едва касаясь губами металла.

Она поднесла цепочку к лицу, вдохнула в себя этот старый, густой запах: немного пыли, чуточку кожи, едва заметная сладость чего-то когда-то родного. На мгновение показалось — время пошло вспять, и в этой избе стало светлее.

— Прости… — сказала она шёпотом, по-прежнему сжимая цепочку так, что пальцы побелели. — Прости, мама.

В дверях скрипнула доска, и от этого звука по спине пробежал холод.

— Ты чего не спишь? — раздался в тишине хриплый, будто прожжённый дымом голос.

Кира вздрогнула, быстро убрала кулон в кулак. В проёме стоял Сновид, силуэт расплывался на фоне синеватого ночного снега за дверью, и в темноте он казался ещё больше.

— Я… — она запнулась, подбирая слова, и только через несколько секунд выдавила: — Я пришла за… за огнём.

— Ночью? — он прищурился, подступая чуть ближе, — Ты что, ведьма, что ли?

— Нет… — выдохнула Кира, глядя в сторону. — Просто… мне нужно кое-что переплавить.

— Переплавить, — медленно повторил он, будто пробуя слово на вкус. — А чего же ты вчера не сказала?

— Ты бы не дал, — твёрдо ответила Кира, не убирая руки с кулона.

Он усмехнулся, уголок губ дрогнул в полумраке.

— Верно, — согласился Сновид.

— Это моё, — торопливо бросила она, сжав ладонь до хруста. — Моё, никому не наврежу.

Он шагнул ближе, опустил глаза к её рукам. Долго, не мигая, разглядывал цепочку, будто взвешивал не вещь, а то, что стоит за ней.

— Серебро, — сказал он, протягивая руку к цепочке, словно собирался проверить её настоящесть пальцами. — Богатая, значит. Откуда? Украла?

— Нет, — выдохнула Кира, упрямо стискивая кулон, — это… от матери.

— От матери, — он повторил, будто слово было чужим, жёстким. — И хочешь её в горн бросить?

— Хочу из неё сделать иглу.

Он хмыкнул, пожал плечами — широкими, в саже, с ожогами, будто и не было на свете ничего важнее.

— Опять про свои иглы… Не надоело?

— Надоело, — тихо сказала Кира, — но без них люди умирают.

— Люди умирают потому, что время пришло. Не из-за игл твоих, — бросил он, глядя мимо неё, будто за стену.

— Нет, — перебила Кира, — из-за грязи, гноя, холода…

— Из-за греха, — отрезал он с нажимом, будто ставя точку.

— Из-за микробов, — вдруг вырвалось у неё.

Он нахмурился, в лице стало что-то настороженное, тёмное.

— Из-за чего?

— Неважно… Просто… — она сжала цепочку до боли, — я всё равно это сделаю.

— В моём горне не будешь, — сказал он, и голос его стал жёстким, как железо на морозе. — Женщине сюда нельзя.

— Тогда я сама, — ответила Кира, и в голосе вдруг прозвучало что-то упрямое, не по возрасту твёрдое.

— Сама? — переспросил он, хмыкнув. — Ну, иди… Посмотрим, сколько продержишься.

Он отступил, махнул рукой, пропуская её вперёд. Тень от его фигуры легла на горн.

Кира шагнула ближе, к самому очагу. Воздух сразу стал густым, тяжёлым, будто надела мокрый плащ. Она потянула мехи — воздух зашипел, пламя вспыхнуло, ударило жаром в лицо, и глаза тут же заслезились, но она не отступила, только моргнула, замирая перед этим живым огнём.

— Вот дура, — буркнул Сновид, не отрывая глаз от пламени. — Не так, не спеши. Мех держи ровно, понялa?

— Так? — Кира послушно замедлила движение, будто боялась нарушить дыхание самого горна.

— Нет, вот так, — он протянул руку, показал, как тянуть плавно, размеренно, чтобы воздух не выбивал искры, не швырял жар в лицо. — Не дёргай, плавно, слышишь? И не стой так близко, сожжёт.

Она послушно отступила, кожа на щеках пылала, сердце билось быстро и громко, будто заглушая шум огня.

— Куда кидать? — спросила вдруг, перехватив цепочку двумя пальцами.

— Что кидать? — он чуть обернулся.

— Цепочку, — уточнила Кира, глядя ему прямо в глаза.

— Ха, — он рассмеялся, коротко, даже зло. — В огонь-то? Самое святое?

— Она всё равно не вернётся, — едва слышно сказала Кира, — а из неё хоть польза будет.

Он замолчал, глядя на неё пристально, как будто впервые увидел не просто упрямство, а что-то ещё, что-то невидимое.

— Делай, — наконец отрывисто сказал. — Твоя ведь.

Кира осторожно бросила цепочку в глиняный тигель. Серебро на секунду вспыхнуло белым светом, словно вернулось к жизни, потом тут же потемнело, схоронилось в жаре.

— Не трогай пока, — сказал Сновид, глухо. — Пусть прожарится.

— Она… плавится? — спросила Кира, не сводя глаз с тигля.

— Ещё нет. Поддуй сильнее.

Она снова вцепилась в ручки мехов, потянула ровно, стараясь дышать через раз — воздух свистел, огонь ревел и плясал, пот бежал по вискам, оставляя солёные дорожки.

— Теперь смотри, — сказал он, наклонившись рядом, — когда засверкает — вылей быстро, пока не застыло.

Кира кивнула. Руки дрожали так сильно, что казалось — сейчас уронит мех или опрокинет весь тигель, но она сжала пальцы крепче, не позволяя себе ни единого лишнего движения.

— Смотри внимательней, — негромко сказал он, не спуская глаз с огня. — Серебро любит глаза. Кто моргнёт — того оно не слушается.

Кира вся вытянулась вперёд, будто её тянуло внутрь самого тигля. Металл вдруг зашевелился, словно живое существо: то вспухал, то оседал, в черноте пробегали светлые полосы, и вот — серебро стало жёлтым, даже белым, будто поймало в себя утренний свет.

— Всё, — сказал он, — лей.

Она с трудом подняла тигель обеими руками, осторожно наклонила над формой. Серебро вытекло тягучей, вязкой слезой, блестящей и ровной, и лёгло в две маленьких выемки: одна — под тонкую иглу, другая — под пинцет с зазубринами.

— Не дыши, — сказал Сновид, шагнув ближе, — пусть ляжет.

Они оба застыли, и только треск углей и гудение воздуха тянулись между ними нитями.

— Всё, — спустя минуту сказал он. — Готово.

Кира аккуратно поставила тигель на край стола. В форме, в самом дне, блестело матовое, плотное серебро — почти белое, с рваными краями.

— Дай сюда, — коротко бросил он, взял длинные щипцы, вытащил заготовки, перевернул в ладони. — Кривые, конечно. Но острые.

— Мне не красота нужна, — тихо ответила Кира, не отрывая взгляда от остывающих кусочков.

— Знаю, — кивнул он, — но и это — не игрушка. Теперь держи аккуратно.

Он протянул ей иглу. Кира взяла её, металл был горячий, как язык огня, но она не дрогнула, сжала пальцами.

— Смотри, — снова заговорил Сновид, — серебро живое. Оно слушает руки. Если дрожишь — не подчинится.

— Я не дрожу, — сказала Кира, упрямо глядя на него.

— Дрожишь, — спокойно ответил он, — и правильно. Так легче помнить цену.

Она опустила взгляд, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, — не только от жара, но и от того, что теперь у неё в руках было не просто серебро, а вся её память, её страх и её последняя надежда.

— Спасибо, — выдохнула Кира, глядя на свои обожжённые пальцы.

— Не мне, — коротко отмахнулся он, бросая взгляд в сторону горна. — Огоню.

— Тогда… ему, — чуть слышно сказала она, не разжимая ладонь.

Он задержал на ней взгляд, долго, будто что-то соображая, а потом вдруг хрипло усмехнулся, морщины на лице потемнели от тени.

— А ты всё-таки ведьма, — сказал он, чуть склоняя голову. — Только не злая.

— Я просто врач, — сказала Кира. — Или была.

Он пожал плечами, широкими, словно доски на крыше.

— Всё одно, — ответил он. — Кто лечит — тот с огнём дружит.

Она кивнула, быстро, не поднимая глаз.

— Больше не приду, — прошептала, — обещаю.

— Придёшь, — твёрдо ответил Сновид. — Когда снова не останется выхода.

Кира промолчала, только сжала свёрток крепче.

Она вышла из кузни, дверь захлопнулась за её спиной тяжёлым, пустым звуком. Воздух резанул по щекам, в груди — то ли облегчение, то ли злой мороз. В руках — свёрток с иглой и пинцетом, ещё тёплый, будто унесённый из чужого сна.

Она остановилась под навесом, посмотрела на эти вещи: металл мерцал в темноте, не ярко — тускло, словно собирался исчезнуть, если перестать смотреть.

«Теперь у меня ничего нет», — промелькнула в голове мысль, чужая, как слова умершего.

А потом она добавила для себя: «Кроме этого».

Она повернулась к избе, шагнула по снегу, сжимая в ладони новую, кривую, но настоящую серебряную иглу — такую, какой ещё не держала ни одна рука на этой земле.