Глава 74. Рождение волка

Горница Рогнеды стояла душной, будто каждая тяжёлая складка вбитых в стены тканей задерживала в себе все летние испарения и старый, въевшийся запах трав. Воздух был густым, мокрым — им дышали с усилием, и он всё равно царапал горло. Где-то у самого потолка клубился слабый дымок от жертвенника, но он не уносил запаха — только смешивался с ним, оставляя во рту горечь.

Крики Рогнеды прокатывались по комнате остро, как удар плетью. Иногда они становились такими громкими, что девушки, работавшие возле ложа, невольно дёргались, морщили лбы, прятали взгляды в пол. В их руках всё скользило — то тряпка, то чаша, то чужая ладонь. Пальцы дрожали, но никто не решался даже вздохнуть громче обычного.

Кира стояла у самого порога, не решаясь сделать ни шага вперёд. Её тень падала на пол длинным, неровным пятном, как будто отделяя её от остальной комнаты. Лицо застыло — ни один мускул не дрогнул. Губы были сжаты в тонкую линию, а в пальцах — сухая, болезненная напряжённость, так что костяшки белели.

На ложе, сбив одеяла и простыни, корчилась Рогнеда. Она металась в истерзанной боли, волосы липли ко лбу. Руки судорожно хватали первую попавшуюся ткань, тянули к себе, терзали. Она вдруг впилась зубами в край — так, что ткань хрустнула, и тонкая зелёная полоска осталась между губ. Глаза были полны дикой, нечеловеческой муки; в них не было ни мольбы, ни надежды — только ярость и усталость.

— Где она?! — сорвался её голос на визг. — Где эта… эта… пусть идёт! Пусть делает то, за что её держат в этом доме!

Кира стояла молча, не двигаясь, будто всё происходящее касалось кого угодно, только не её самой. Она не отвечала на вопросы и не смотрела ни на кого, глаза её будто застилал туман. Плечи напряжены, спина выпрямлена — всё тело собранное, словно натянутая струна.

Владимир стоял рядом, не отпуская от себя её тени. Его фигура заполняла собой пространство возле порога — казалось, что даже воздух вокруг стал плотнее. Тень от него ложилась через всю горницу, расползалась по полу, задевая ноги девушек. Лицо Владимира оставалось суровым, резким, черты будто вырезаны ножом, брови сведены. Взгляд тяжёлый, холодный, устремлён вперёд, губы плотно сжаты, будто он сдерживал что-то, чего не хотел показать остальным.

— Кира, — произнёс он низко.

— Я не буду, — сказала она спокойно. Две служанки одновременно подняли глаза.

— Что? — Владимир не поверил услышанному.

— Я не буду ей помогать. Хочет первенствовать — пусть сама рожает. Или пусть её полоцкие девки вытаскивают из неё ребёнка. Мне всё равно.

Рогнеда услышала. Она взвыла.

— С-сучка! Ты боишься! Боишься меня! Боишься моего княжича! Трусиха!

Кира медленно повернула голову.

— Если она умрёт, — ровно сказала она, — терем станет тише.

— Хватит! — рявкнул Владимир. — Внутри неё — мой сын.

— Это не делает её меньше… — Кира чуть улыбнулась. Но без тепла. — Ты знаешь.

Рогнеда вдруг вскрикнула — звук был такой, что стены будто сжались вокруг. Она резко выгнулась, подбросив плечи, пальцы впились в подушки. Лицо исказилось, глаза закатились, рот растянулся в болезненном крике. Ткань в руках у неё натянулась, потом треснула — короткий хлопок пропал в общем шуме. Следом — визг, пронзительный, режущий слух, отчаянный, как у зверя, которого загнали в угол. Девушки возле ложа отшатнулись, кто-то прикусил губу, кто-то сжал тряпку так, что костяшки побелели.

— Он идёт! Чего вы стоите?! А-а-а!

Владимир двинулся к Кире — медленно, не отводя взгляда. Его шаги были тяжёлыми, почти угрожающими в этой тесной, душной комнате. Он подошёл вплотную, так что их плечи почти соприкоснулись, и Кира почувствовала его дыхание, горячее, с примесью металла и сырой ткани.

Он смотрел на неё сверху вниз, с такой близости, что от этого взгляда хотелось отступить, исчезнуть, спрятаться в собственной тени. Его рука невольно сжалась в кулак, большой палец побелел. Взгляд был пристальным, настойчивым, словно он требовал ответа или действия, и от этого напряжения в воздухе стало ещё меньше воздуха, будто в горнице стало сразу теснее.

— Ты поможешь ей. Сейчас.

— Нет, — произнесла она тихо.

— Кира, — он смял воздух голосом, — я не прошу. Я приказываю.

Она не шелохнулась.

— Я никому не должна помогать умирать ради твоих игр во власть.

— Это не игры!

Кира не дрогнула.

— Она хочет моего сына мёртвым, — тихо сказала она. — Почему я должна вытаскивать в мир её сына?

Рогнеда снова завыла — тягуче, хрипло, будто вой шел не из горла, а вырывался из самой груди. Звук был такой, что девушки невольно сжались, кто-то зажмурился, уронив тряпку на пол. В этом крике было всё: и боль, и бессилие, и безнадёжная злоба.

Тело Рогнеды выгибалось, как натянутая тетива, ноги судорожно упирались в сбившиеся простыни. Она размахивала руками, хватаясь за край ложа, будто пыталась удержаться за жизнь, которую у неё вырывали с каждым вдохом. Казалось, вот-вот ткань и плоть разойдутся, и её действительно разорвёт пополам. Влажные волосы липли к щекам, на лбу выступили крупные капли пота. Воздух в комнате дрожал вместе с этим воем, будто стены становились тоньше от одного только звука.

— Ах ты… тварь… тварь… если ты не подойдёшь… я… я сама… вырву тебе язык!

Кира медленно, почти незаметно для остальных, отступила назад, ступая пяткой к двери. Пол под ногами был прохладным, и каждый шаг отзывался в теле напряжённой тяжестью. Она старалась не смотреть на Рогнеду, не встречаться глазами с Владимиром — взгляд её скользил мимо, застревая где-то в углу, на тёмном узоре ткани.

Плечи её сжались, словно она хотела стать меньше, незаметнее, раствориться в тени у порога. Рука на мгновение дрогнула — будто собиралась потянуться к косяку, найти опору, но Кира сдержалась. В голове стучало: «Только бы выйти. Только бы не остаться здесь». В воздухе висел запах страха, пота и тяжёлых трав, всё будто давило на виски, не давая сделать ни одного свободного вдоха.

— Я ухожу.

Владимир перехватил её руку.

— Не уйдёшь.

— Отпусти.

Он сжал сильнее.

— Кира. Помоги ей.

— Зачем? Чтобы она потом приказала выбросить моего сына с лестницы? — её голос стал тихим, хриплым. — Или чтобы она ещё громче смеялась, что я — никто в этом тереме?

— Если ты не поможешь… — он произнёс каждое слово как удар, — я накажу Братислава.

— Что? — спросила она шёпотом. Не веря.

— Ты слышала.

Владимир не стал повторять — ни слова, ни жеста. В этом не было нужды, всё и так стало ясно по напряжённой тишине, которая накрыла горницу. Он стоял не шелохнувшись, и этого хватило, чтобы больше никто не осмелился пошевелиться.

Служанки будто замерли на месте, даже дыхание их стало неслышным. Одна из них, сжав тряпку, зажала рот ладонью, чтобы не сорваться на всхлип. Другая моргала часто, как будто могла прогнать то, что происходило на её глазах. В комнате воцарилась глухая, липкая тишина, в которой тянулись секунды, как по капле.

В этот момент Рогнеда неожиданно выдала короткий, искажённый смех — больше похожий на судорожный вздох, вырвавшийся сквозь вой и боль. Её рот искривился, в глазах сверкнула дикая, почти лихорадочная искра. Смех прозвучал хрипло, будто кто-то режет мокрую ткань старым ножом.

— Конечно! Конечно! Он — князь! Ты — ничто! Скажи ещё что-нибудь, смелая? Скажи?!

Кира не сразу отвела взгляд. Она смотрела Владимиру прямо в глаза, выискивая в его лице хоть какое-то движение, признак слабости или сомнения, но встречала только холод и привычную твёрдость. Время между ними вытянулось, как тонкая, колющая нить — ни один не отступал.

Взгляд её постепенно помутнел, ресницы дрогнули, но она держалась, не позволяя себе опустить голову. Пальцы всё ещё были сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони.

Потом Кира всё же выдохнула — медленно, глухо, будто из груди вышел не воздух, а нечто тяжёлое и давно застрявшее. В этом выдохе слышалось что-то безнадёжное, что-то хрупкое и внутренне сломленное. Плечи едва заметно опустились. Лицо осталось спокойным, но тень от усталости легла в уголках глаз.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу ей. Не из-за неё.

— Мне всё равно почему, — холодно ответил он.

Кира резко дёрнула рукой, вырываясь из невидимой хватки — движение получилось резким, почти грубым, в этом не было ни покорности, ни страха. Плечи её дрожали, но она уже не пыталась спрятаться, шагнула вперёд, к самому ложу, где в тени скручивалась Рогнеда.

Тяжёлый воздух с каждым шагом становился гуще, ноги словно тонули в вязкой тишине. Кира подошла так близко, что могла почувствовать жар дыхания Рогнеды, видела, как дрожит ткань под её пальцами.

Рогнеда резко отпрянула, сжалась всем телом, в глазах её промелькнул испуг, но на губах — только злость и ненависть. Она посмотрела на Киру исподлобья, губы скривились в презрительной, почти звериной гримасе.

— Только тронь меня больно — я выцарапаю тебе глаза.

— Твой выбор, — Кира присела рядом. — Либо я спасаю тебя. Либо ты помираешь в собственном дерьме.

— З-заткнись!

— Дыши глубже, — Кира осматривала. — Схватки сильные, но плохие. Ты дёргаешься, а не работаешь. Если так продолжишь — саму себя порвёшь.

— Я не… рву… Я… княжна… — Рогнеда захрипела. Пыталась приподняться.

— В муках все одинаковы, — спокойно сказала Кира. — Даже княжна.

— Не смей… сравнивать меня… с тобой!

— Хорошо. Тогда не умирай как я.

— Он… он не выходит! Он… он убьёт меня!

— Он не убьёт. Если перестанешь визжать, как резаная.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — Рогнеда ударила её по плечу дрожащей рукой.

— Попробуй после родов. Сейчас — дыши.

— Ненавижу!

— Прекрасно. Тужь.

— Он… идёт?

— Да. Не останавливайся. Сейчас.

— Больно!!!

— Да. Но ты живая. Давай.

Схватки обрушились с новой силой, короткие паузы между ними исчезли, комната наполнилась частыми, глухими стонами, которые не стихали, а наслаивались друг на друга, как волны. Воздух дрожал от напряжения, на стенах будто проступили пятна от чужой боли.

Тело Рогнеды металось, то выгибаясь дугой, то резко оседая в простынях, вцепляясь руками в то, что попадалось под пальцы. Под ладонями Киры кожа была горячей, влажной, мышцы напрягались и отпускали, словно жили своей жизнью. Она пыталась придерживать Рогнеду, чтобы та не свалилась с ложа, при этом следила, чтобы пальцы не скользили по липкой от пота коже.

Кира при каждом движении ощущала, как напряжение от чужой боли волной отзывается в собственных костях, как если бы это её тело тоже выламывало и крутило, сдавливая грудь и выжигая горло. Шёпот служанок смешивался с хрипами, свет от лучины подрагивал, отбрасывая на стены беспокойные, дрожащие тени.

— НЕЕЕТ! СТОЙ! СТОЙ! — вопила она. Пыталась закрыть ноги.

Кира ладонью удержала колено.

— Не вздумай закрывать! Саму себя убьёшь!

— Не хо-чу-у-у!

— Я тоже многого не хочу. Но ты будешь делать, как я сказала.

— Я… не слушаюсь… т-тебя…

— Тогда умирай. Твой выбор.

— НЕТ!

— Тогда тужь.

Последний крик Рогнеды разорвал воздух так, что даже лучина у стены дрогнула, огонь дернулся, бросив на потолок тёмное пятно. В этот момент в комнате будто всё сжалось — время, дыхание, даже мысли.

Под руками Киры тяжёлая, горячая тяжесть выскользнула в мир, обдав ладони скользкой кожей и неожиданным, хрупким теплом. Всё вокруг словно замерло, даже стоны служанок стихли — только короткий, острый визг новорождённого пронёсся по горнице.

Кира уверенно подхватила ребёнка — пальцы чуть дрожали, но движения были отточенными, привычными. Она быстро проверила дыхание, на секунду задержав ладонь у крохотных рёбер, потом осторожно наклонилась, прочистила нос, смахнула слизь с лица и губ.

Ярослав сразу закричал — голос был сильным, звонким, он бился руками, размахивая маленькими кулаками в тёплом свете. Казалось, этот крик был больше самого ребёнка, он рвал воздух, как будто Ярослав изо всех сил заявлял о себе.

Рогнеда в этот момент резко обмякла, тело её осело в подушки, плечи соскользнули вниз, губы приоткрылись. Но глаза её вдруг распахнулись, круглые, влажные, полные непонимания и боли, они не могли оторваться от ребёнка.

— Он… жив?

— Жив, — сказала Кира. — Силён.

— Дай… дай мне…

Кира осторожно подала младенца, поддерживая его обеими руками, стараясь не смотреть в глаза ни Рогнеде, ни Владимиру. В этот момент всё вокруг стало тише: только негромкий плач ребёнка и частое дыхание матери заполняли горницу.

Рогнеда рвано втянула воздух, вскинула дрожащие руки и прижала сына к груди с такой жадностью, что ногти вонзились в тонкую пелёнку. Она обхватила его крепко, будто боялась, что кто-то вот-вот вырвет у неё эту крохотную, живую плоть. Взгляд её метался по лицу младенца, по крохотным рукам, по крикливому рту. На губах скользнула тень торжества — что-то дикое, победное вспыхнуло в глазах.

В этот миг в Рогнеде словно ожило всё, что только что выжигала в ней боль: плечи её выпрямились, подбородок поднялся, и даже голос, когда она заговорила, звучал совсем иначе — сильнее, увереннее, чем прежде.

— Мой… — шептала она, — мой княжич… мой… сильнее всех… сильнее твоего, слышишь? — она повернула голову к Кире. Глаза блестели от злобного триумфа. — Он будет первым. ПЕРВЫМ.

Кира смотрела спокойно.

— Поздравляю, — произнесла она. — Началась война между нашими сыновьями.

Рогнеда оскалилась.

— Я выиграю.

— Увидим.

— Принесите чистую ткань. Кипяток. И скажите Александру из стражи, чтобы зашёл ко мне позже.

— Зачем? — Рогнеда вскинулась. — На что тебе стражник?

— Я спасла твою жизнь. Он принесёт мне то, что я скажу.

Рогнеда замолчала — губы ее сжались, дыхание стало поверхностным, коротким. Она долго смотрела на младенца, к себе не прижимая, как будто пыталась понять, действительно ли он живой, её ли он. В глазах на миг промелькнул страх, настоящий, не скрытый ни злобой, ни болью. Пальцы на мгновение ослабли, кулаки разжались.

Кира, не задерживаясь, вышла из горницы. Старалась идти ровно, не спеша, чтобы никто не увидел, как дрожит у неё спина под тканью рубахи. В коридоре она остановилась, упёрлась лбом в холодную стену, сделала глубокий вдох. Тишина здесь казалась другой, не такой удушающей, как там, где только что родилась новая жизнь.

В голове пульсировала мысль: «Теперь мой сын в опасности. Но и у меня есть первый человек в тереме, который будет должен мне жизнь». Эти слова будто зазвенели железом внутри. Всё, что было прежде, казалось мягким, рыхлым, а сейчас в ней впервые проступила неотступная, холодная твёрдость.

Это стало началом стали.

В коридоре было прохладно, камень отдавал сыростью, но Кира уже не чувствовала этого холода. Внутри всё будто выровнялось — ровная, тяжёлая линия, по которой теперь предстояло идти, не оступаясь. Она выпрямила спину, медленно провела рукой по стене, стирая липкую испарину с ладони.

«Теперь нет пути назад», — стучало у неё в висках.

Всё, что осталось от прежней неуверенности, рассыпалось, уступая место чему-то новому, твёрдому, не склонному к жалости. В каждом шаге ощущалась осторожность, в каждом вдохе — странное, жгучее спокойствие.

За тяжёлой дверью тянулись глухие стоны, кое-где раздавались перешёптывания, будто жизнь ещё пыталась вернуться в стены горницы. Кира стояла в узком, холодном проходе, не двигаясь, прислушиваясь к этому далёкому эху. Спина её уже не дрожала, шаги стали тверже, а в руках исчезла слабость.

Она провела ладонью по стене, чувствуя под пальцами неровности древнего камня, и вдруг поймала себя на том, что дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным. Лицо оставалось спокойным, но во взгляде зажглась новая решимость — тяжёлая, неотступная.

«Это уже не страх, — мелькнуло в голове. — Это то, что выносит из огня железо — сначала мягкое, а потом твёрдое».

Кира медленно выдохнула и пошла дальше по коридору, не оборачиваясь, будто вся боль, тревога, все прежние сомнения остались за той дверью вместе с чужой кровью и воплями. Внутри уже крепло что-то, что нельзя было больше сломать или вытеснить: острое, холодное, неизбежное, как сталь, выкованная в долгой, мучительной ночи.