Глава 76. Нож в ночи

Лучина у стены едва светила, огонь бросал по стене длинную, колеблющуюся тень — она ходила туда-сюда, скользила по щербатой штукатурке, будто живое существо кралось из угла в угол. В углу на табурете стояло веретено, его силуэт расплывался в полумраке, временами исчезая совсем, чтобы вновь появиться, как мираж.

Кира сидела у окна, руки лежали на коленях, одна ладонь медленно теребила подол грубой рубахи. Веки не опускались, глаза привыкли к полутьме, и весь терем — старый, с перекошенными брусьями, с перекликающимися где-то внизу голосами — казался слишком живым, слишком настойчивым для такой ночи. За стеной будто кто-то то и дело шаркал, дерево хрипло стонало, где-то скрипели половицы под шагами, не принадлежащими никому из её знакомых.

Сначала в коридоре явственно раздались осторожные, прерывистые шаги — неровные, будто человек, идущий по ним, был не один или слишком сильно торопился. Потом за дверью послышалась возня, глухой звук падения, потом вдруг всё затихло, и в этой тишине, короткой, настороженной, раздался крик — высокий, разрывающий, но мгновенно оборвавшийся, словно его перехватили на взлёте.

Братислав во сне дёрнулся, зарычал что-то невнятное и повернулся лицом к стене, пряча щеку в подушку. Кира быстро накрыла его одеялом повыше, ладонь задержалась на его плече, будто хотела передать ему тепло через тонкую ткань. Пальцы у неё подрагивали, холод пробирался от оконной рамы к локтям, будто бы ночь специально выбирала самые уязвимые места.

В коридоре что-то стукнуло — совсем тихо, будто кто-то старался не потревожить спящих. Кира встала медленно, едва не задевая стул ногой, и, крадучись, подошла к двери. На мгновение приложила ухо к косяку, прислушалась — за досками кто-то затаённо дышал.

Она приоткрыла дверь, пропуская на порог узкую полоску света.

Там стоял молодой гридень — тот самый, что носил воду с утра, всегда торопился, спотыкался на ступенях. Сейчас лицо его было белое, почти прозрачное, как неброженое тесто, глаза расширены, губы дрожали, и весь он казался чуть меньше ростом, чем днём. Говорил он шёпотом, слова путались, он то ловил себя за язык, то снова сбивался, будто забывал, зачем пришёл.

— Княгиня… там… это… — он сглотнул, взгляд метался по стенам, будто и тут пряталась угроза. — Внизу… шум. Большой шум, княгиня. Все бегут. Я ж сам только что… — он запнулся, пальцы сжал в кулак.

Кира напряглась, голос выдал дрожь, она поспешно прокашлялась, чтобы скрыть это, и спросила хрипло, коротко:

— Что случилось? Говори толком, не тяни.

Гридень подался чуть вперёд, будто боялся, что слова разлетятся по ночному коридору, если не сказать их сразу.

— Там… там Рогнеда… — он снова сбился, сжал плечи. — Она… удар… Или не удар… нож вроде… или камень… я не всё видел, княгиня.

Кира аккуратно, не спеша, прикрыла дверь за собой, стараясь, чтобы скрип петель не выдал её сыну. Накинула шаль на плечи и шагнула в коридор, где сквозняк тянул сыростью, воздух был тяжёлый, затхлый, с примесью дыма и чего-то железного.

— Стой, — она подняла ладонь, останавливая его, глаза сузились. — По порядку расскажи. Кто тебе сказал? Ты сам видел?

Он закусил губу, щеки вздрогнули, дыхание сбилось.

— Один из стражи, княгиня, — заговорил торопливо. — Бежал мимо, кричал, чтоб жёны не выходили из горниц, чтоб сидели смирно. Я окликнул его, спросил, что случилось, а он, не останавливаясь, крикнул: «Рогнеда князя резать пошла!». Вот прямо так и сказал, княгиня, — голос его дрожал, взгляд не находил опоры.

Кира медленно, как будто через силу, вдохнула — ребра стянуло, внутри что-то сжалось, стало холодно и туго. Сквозняк скользнул по ногам, из дальней темноты донёсся приглушённый крик, словно подтверждая услышанное.

«Вот оно».

— Она… она живая? — гридень снова сглотнул, голос стал тише, будто боялся, что стены тоже слушают. — Или… он… князь…

Кира провела ладонями по вискам, пальцы дрожали едва заметно. Голос вышел глухой:

— Не знаю. И ты не знаешь. Поэтому успокойся.

Он почти сразу начал сбивчиво, упрямо:

— Как тут успокоиться, когда…

Кира резко метнула на него взгляд, глаза стали жёсткими, почти стальными:

— Гридень, закрой рот. Ты сейчас прыгаешь словами, как заяц по кустам, и тебя услышат. Хочешь, чтоб тебя выбросили в ров?

Он осёкся мгновенно, будто кто-то хлопнул его по затылку, рот сам собой захлопнулся.

— Извини, княгиня, — выдохнул, плечи опали. — Я… просто… страшно мне.

— Всем страшно, — коротко ответила она, не глядя на него. — Что ещё говорили?

Гридень теребил край рубахи, собирая в кулак скомканную ткань.

— Что князь жив, вроде бы. Охрана успела. А Рогнеду схватили. Или вот-вот схватят. Там кто-то кричит… не пойму, что. Шум, ругань.

Из глубины терема эхом отразился выкрик — мужской, хриплый, с надрывом. Потом раздался глухой грохот, будто уронили тяжелое ведро или опрокинули скамью.

Гридень вздрогнул всем телом, скосил глаза на Киру.

— Это… может, её уже…

— Тихо, — она снова подняла ладонь, лицо стало жёстким. — Не додумывай. Слухи за ночь становятся хуже самой правды.

Он задышал глубже, стоял неуверенно, ноги будто прилипли к полу.

— Княгиня… а что нам делать? Нам сидеть? Или бежать куда? Или… закрываться?

— Сидеть, — Кира чуть повысила голос, чтобы не оставалось сомнений. — И не лезть никуда. Чем меньше сейчас двигаемся, тем дольше живём.

Он сжал губы, облизал их, мокро блеснули в тусклом свете.

— А вы… вы точно будете…

— Я остаюсь здесь, — твёрдо сказала она. — Выйду только если позовут.

Гридень кивнул, отступил на шаг, уже собирался уходить, но вдруг повернулся назад, как будто что-то оставалось несказанным.

— А если скажут, что вы тоже обязаны вниз? К князю? — гридень посмотрел на неё, голос его снова подрагивал, но в глазах мелькнула тревога, почти детская.

Кира встретила его взгляд без тени сомнения.

— Тогда пойду, — сказала она. — Но не раньше.

Он развернулся и ушёл быстрыми короткими шагами, стараясь ступать беззвучно, будто даже воздух мог выдать его присутствие.

Кира медленно вернулась в светлицу, захлопнула дверь, оперлась лбом о холодное дерево. Ветки за окном скреблись по ставням, будто повторяя ей, что здесь никто не укроется от перемен.

«Она решилась. Значит, всё дошло до края. И теперь выбор будет у всех». Мысль крутилась в голове, будто затянутая струна.

Снаружи, ближе к сеням, снова закричали. Теперь слова различались отчётливо, прорывались сквозь щели в ставнях:

— …держи её!

— …не вздумай!

— …под суд княжий!

Голоса сливались с глухим топотом, будто вся земля вокруг двора ожила и пошла в наступление.

Кира шагнула к окну, приподняла тяжёлую щель в ставне. Во дворе метались люди с факелами, тени прыгали по стенам и лицам. Кого-то вели сквозь толпу, силуэт тянули за руки, лицо было не разглядеть — огонь ломал черты, превращал их в пляшущие пятна.

За спиной послышался шелест — Братислав поднял голову с подушки, волосы растрепались, глаза полны сна и испуга.

— Мама? — спросил он хриплым, тонким голосом. — Что это?

Кира быстро подошла, села рядом, погладила по спине, как делала в детстве.

— Ничего. Лежи. Спи дальше.

Он сел, протёр глаза кулачком, зевнул и прижался ближе.

— Это громко, — сказал тихо. — Они дерутся?

— Работают, — тихо ответила она, пытаясь придать голосу уверенности. — Всё спокойно, Братислав.

— Но ты сама не спокойная.

Кира крепче сжала его плечо, выдохнула, глядя, как пламя на улице ползёт по бревенчатым стенам, превращая ночь в тревожную зарю.

— Слушай меня внимательно. Сейчас очень важно, Братислав. Ты сидишь здесь, никуда не выходишь. Не выглядываешь в окно, не спрашиваешь ни о чём, понял? — Кира наклонилась, в её голосе появилась твёрдость, которую он редко слышал.

Он кивнул, комкая в руках край одеяла.

— Мама, это из-за меня? Что-то случилось, да?

— Нет, — она тут же покачала головой, не давая ни секунды для сомнений. — Это не про тебя. Но тебе нельзя вмешиваться. Понимаешь?

Он сжал одеяло крепче, подбородок дрожал.

— Это Рогнеда? Я слышал… слуги говорили у дверей…

Кира на миг застыла, пальцы легли ему на плечо, потом она спросила тихо, чтобы не испугать:

— Кто тебе говорил?

— У колодца. Я стоял за бочкой, они думали, что меня нет рядом. Говорили шёпотом, что она хотела убить кого-то, только не знали, кого.

Кира тяжело выдохнула, взгляд стал холодным, сосредоточенным.

— Братислав, ты не повторяешь это никому. Ни одному человеку. Даже мне — если вдруг ещё что услышишь.

— Почему, мама?

— Потому что те, кто говорит лишнее, умирают первыми, — голос был негромким, но отчётливым, не оставляющим сомнений.

Он дёрнулся, прижался к ней ближе, дыхание стало частым.

— Мама, а мы в опасности?

— Всегда, — она не стала лгать, взгляд был прямой. — Но сегодня — особенно.

Он потянулся к ней, уткнулся в бок, волосы спутались у неё на ладони. Кира медленно погладила сына по голове, взгляд всё время держала на окне — за стеклом скакали тени, отблески факелов то и дело вырывались из темноты.

В коридоре послышались шаги — уверенные, тяжёлые, медленные. Они не спешили, не метались, напротив — двигались размеренно, с особой властью, будто шли не первый раз и знали: за ними последнее слово.

Кира напряглась, ладонь её легла на спину сына, словно прикрывая его собой.

— Мама, кто это? — прошептал Братислав, едва слышно, не смея повернуть головы.

Кира подняла ладонь, не давая ему сказать больше, сама мягко встала и подошла к двери. Прижалась ухом к щели, задержала дыхание.

— …княгиню… скажи… пусть ждёт…

— …не сейчас… князь в ярости…

— …Рогнеда связана…

Она выдохнула через нос, прикрыла глаза, на секунду остановилась. Мысль будто проносилась по кругу: «Значит, жива. Значит, ночь только начинается».

Шаги снова растворились в коридоре, голоса удалялись, оставляя за собой только вязкую, настороженную тишину.

Кира вернулась к сыну, села рядом, рукой поправила одеяло.

— Ложись. К стене спиной. Я здесь.

Он, повинуясь, улёгся, свернулся калачиком.

— Мама, а ты боишься?

Она присела на край лавки, взяла его за руку, посмотрела прямо, не моргая.

— Да. Сейчас да, — сказала спокойно. — Но это нам помогает.

— Как помогает?

— Страх делает тебя тише, — она почти улыбнулась уголками губ. — А тихие живут дольше, Братислав.

Он ещё какое-то время смотрел на неё — широко, по-детски — пока наконец не задремал, уткнувшись лбом в стену. Дыхание у него стало ровным, плечи расслабились, ладонь по-прежнему сжимала край одеяла.

Кира осталась на месте, не двигаясь, будто боялась, что малейшее движение разбудит всё, что скрывалось сейчас в темноте. Спина была прямая, руки сцеплены на коленях, пальцы от напряжения побелели. В глазах стояла тревога, взгляд не отрывался от двери, словно та могла распахнуться в любой миг.

Крики снизу не утихали — доносились обрывки ругани, чей‑то плач, глухие удары, шорохи. Потом вдруг, как гром, хлопнула створка, кто-то споткнулся и врезался в косяк, раздался злой, рваный голос — за ним короткий, судорожный всхлип. Все эти звуки будто стекались по брёвнам вверх, насыщая комнату чужой тревогой.

Терем жил другой, непонятной жизнью, похожей на рану — свежую, до крови вскрытую, не перевязанную. Всё пространство казалось натянутым, тяжёлым, каждый вздох отзывался в груди.

Кира сидела так же, прямо, ни на миг не ослабляя внимания. Она знала — ночь ещё не кончилась, всё только начинается. И когда рассвет заглянет сюда, никто уже не сможет вернуться в то, что было до этой ночи.

Кира стояла в дверях своей светлицы, будто в узкой щели между двумя мирами: позади, в полутёмной комнате — спящий Братислав, лицо его ещё хранит детское спокойствие; впереди — разорванный, вздыбленный терем, где ночь вспенилась на всех, словно на врагов. Коридор был тускло освещён, от стены к стене бегали пляшущие тени, факелы дрожали в железных держателях, разбрасывая полосы света по неровным полам. Запах дыма, сырости и чего-то обгорелого мешал дышать.

Слуги метались, как пугливый скот, натыкались друг на друга, кто‑то всхлипывал, кто‑то выл, кто‑то просто стоял, прижав руки к лицу, и ничего не видел вокруг. Их голоса сливались в глухой рев, полны испуга и отчаяния. Между этими фигурами Кира была почти невидима, растворялась в тени, тонула в общем сумраке — никто не смотрел на неё, и это казалось спасением.

В какой-то момент по коридору, почти касаясь плеча Киры, протащили связанную Рогнеду. Она не сопротивлялась, только запрокинула голову, волосы спутались, тянулись по полу, в них залипла грязь и солома. Лицо у Рогнеды было бледное, рот разбит, кровь стекала по подбородку, но взгляд упрямый, мимо всех. Те, кто держал её, сами боялись дотронуться — руки дрожали, глаза бегали по сторонам.

Сразу за ней, сбивчиво, почти бегом, мчался Изяслав — босиком, в одной мятой рубахе, глаза распухли от слёз, нос блестел. Он что-то выкрикивал, цеплялся за воздух, но к нему никто не поворачивался, только кто-то из стражи оттолкнул его локтем, и мальчик едва не упал.

Кира вжалась спиной в косяк, выдохнула, не замеченная, и на секунду закрыла глаза — «Вот оно, теперь уже нельзя отступить. Всё пошло».

— Пустите! — кричал он так, что голос срывался. — Пустите, не трогайте её! Мама! Ма-а-ма!

Его оттолкнули резко — ладонью по плечу, и Изяслав, поскользнувшись на глине, рухнул на колени прямо у самых дверей главной горницы. Тень от факела скользнула по его спине, и на миг показалось, что он исчезает в этой тени, как в воде.

Кира застывала у порога, пальцы вцепились в косяк так, что заныло в суставах. Она смотрела, не отрываясь, — весь коридор будто растворился, осталась только дверь, за которой решалось чужое и её будущее.

Изяслав поднялся — грязный, растерянный, с забившимся дыханием — и метнулся внутрь, прямо туда, где в громе голосов и глухом гуле шагов кипела жизнь дружины. Толпа дружинников заслонила ему дорогу, но мальчик, почти не видя никого, проскользнул между двух плеч, и никто не остановил.

Кира осторожно вышла из тени за ним, держась у самой стены. Не ближе, чем позволено, не ближе, чем безопасно. Каждый её шаг был выверен: лишнее движение — и на тебя обернутся сразу, выдернут из толпы, обвинят в том, чего не делала. Слишком внимательно слушать — уже вина.

В центре горницы стоял Владимир — босой, рубаха распахнута, по плечу свежая, ещё блестящая от крови рана. Капли стекали по коже, чертились красные дорожки на груди. Лицо его — перекошено, губы сжаты в тонкую линию, взгляд остекленевший, тяжёлый. В глазах была не просто злость — что-то темнее, глубже, как морок, который вырастает ночью.

Перед ним, на коленях, связанная за спиной, — Рогнеда. Её держали двое, сжимали крепко, будто боялись, что вырвется даже так. Волосы растрёпаны, подбородок в крови, губы дрожат, но глаза смотрят прямо — упрямо и с вызовом.

Изяслав бросился вперёд, к отцу, вцепился в него обеими руками, закричал, слова сливались в крик. Владимир даже не посмотрел на сына — стоял, тяжело дышал, взгляд не отводил от Рогнеды.

— Папа, папа, не надо, — давился он слезами. — Пожалуйста, не надо. Она… это не она, её заставили… или… пожалуйста…

Владимир долго не смотрел на сына — стоял в центре, расправив плечи, дышал тяжело, будто только что вырвался из схватки. Грудь ходила ходуном, кровь на плече текла, застывала каплями. Лицо было каменное, скулы выпирали, губы побелели. Взгляд всё ещё упирался в Рогнеду, не моргая, будто хотел прожечь её насквозь.

Изяслав, маленький, в одной рубахе, с залитыми слезами глазами, цеплялся за отцовскую руку, сжимал её обеими ладонями, почти повисая на ней. Тело его дрожало, плечи мелко тряслись, он шептал что-то — слова терялись в шуме, но было слышно мольбу.

Только спустя несколько секунд Владимир перевёл взгляд вниз — медленно, нехотя. На лице не мелькнуло ни удивления, ни нежности. Он смотрел на сына так, как смотрят на занозу в ладони: раздражённо, сквозь усталость и злость.

Изяслав тихо всхлипнул, сжал руку сильнее. Владимир выдернул ладонь, разжал кулак, посмотрел, будто впервые увидел, кто перед ним.

— Отстань.

— Нет! — Изяслав вцепился сильнее. — Папа, не убивай её. Не убивай. Я всё сделаю, что скажешь. Только не убивай её, пожалуйста.

Рогнеда резко вскинула голову — спутанные волосы прилипли к щеке, глаза горели, но сейчас в них мелькнуло что‑то незнакомое. Она смотрела на Изяслава долго, с упрямством, будто пыталась вспомнить, где прежде видела этого мальчика, и только теперь замечала в нём что‑то настоящее, острое, живое. В уголках её губ дрогнула слабая тень боли, на миг исчезли все следы злобы — осталась только усталость и отчаяние.

Кира стояла в тени, вжавшись плечом в холодную стену, дыхание её было едва слышно, как рвущаяся на морозе нитка. Она не смела сделать ни шага, не выдала ни звука — только глаза ловили каждое движение, каждую паузу. Видела, как Владимир застывает — в нём боролись две силы, и ни одна не могла взять верх. Кулаки его дрожали, рана на плече саднила сильнее, лицо всё ещё искажено яростью, но в глазах была растерянность.

Рогнеда ждала — губы сжаты, взгляд твёрдый, спина прямая даже на коленях. Она не молила, не оправдывалась. Просто смотрела.

Изяслав дрожал всем телом, мокрые волосы прилипли к вискам, ладони всё ещё цеплялись за отцовскую руку, и в этом движении было всё: страх, надежда, последняя попытка вернуть что-то своё.

— Уведите её, — сказал Владимир наконец, хрипло. — В Вышегород.

Горница замерла. Даже факелы будто притихли.

— Сослать, — повторил он, обводя всех взглядом. — Не казнить. В Вышегород. Там и сидеть. До конца.

Изяслав всхлипнул — выдох облегчения был пронзительным, почти детским, — и рухнул на пол перед отцом, уткнувшись лбом в его ноги. Плечи у него тряслись, руки вцепились в край Владимировой рубахи. В этом движении была не сила, а какая-то обречённая покорность, страх и облегчение вперемешку.

Слуги, стоявшие вдоль стен, переглянулись тревожно, один даже сделал шаг назад. Несколько дружинников, что были ближе всех к центру горницы, почти незаметно выдохнули — тяжело, с облегчением, будто с плеч сполз невидимый груз. Никто из них не хотел видеть кровь княгини на полу, никто не хотел быть тем, кто увидит последнюю расправу — слишком много дурных примет.

В этот момент Рогнеда вскинула голову и вдруг рассмеялась. Смех вырвался хрипло, с надрывом, в нём слышалось что‑то беспамятное, чужое, будто смеялась не она, а кто‑то другой через её губы. Глаза блестели дико, зубы оскалились, на губах осталась кровь. Служанка в дальнем углу зажала рот ладонью, один из стражей поморщился, словно этот смех резал уши.

— Жалкий, — прошипела она. — Ты жив только потому, что твой щенок плачет.

Владимир шагнул было к Рогнеде, лицо его исказилось сильнее — то ли от злости, то ли от желания что-то сказать, но стражи уже подняли её под руки, волоком потащили к выходу. Она не сопротивлялась, только смеялась всё громче, хрипло, пока не захлебнулась собственным кашлем.

Изяслав срывался с места, бросился за матерью, но Владимир крепко схватил его за плечо, удержал одной рукой. Мальчик вырывался, но рука отца была тяжёлой, крепкой, будто гвоздём прибивала к месту.

Кира вдруг, не помня себя, сделала шаг вперёд. Ноги сами вынесли её из тени к свету, к гуще событий. Внутри что‑то холодело, руки мелко дрожали, но уже нельзя было отступить.

Владимир резко повернулся на её движение. Глаза сузились, губы сжались, по лицу прошла тень недоверия и злости. Несколько человек обернулись за ним, в горнице сразу стало тише, только шаги стражей и хрип Рогнеды тянулись за дверью.

— Ты что тут делаешь?

— А я смотрю на справедливость, — тихо сказала Кира.

Владимир сузил глаза.

— Сейчас не время.

— Как раз время, — она шагнула ближе. Горница снова притихла. — Ты только что её пощадил. После того, как она пришла в твою спальню, чтобы зарезать тебя. Ты пощадил только потому, что твой сын вцепился тебе в колени.

Владимир побледнел.

— Замолчи.

— Нет, — Кира сказала ровно, твёрдо. — Не замолчу. Хочешь — накажи. Ты умеешь.

Его лицо дёрнулось.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что ты двуличен. Когда я перечила тебе — ради своего сына, между прочим — ты выпорол меня при всех. И Братислав молил тебя, молчал, дрожал — но ты не пощадил ни его, ни меня.

Кира не остановилась — ещё шаг, и ещё. Между ней и Владимиром осталось всего три шага по изрубленной досками горнице. Дружинники, что еще минуту назад переговаривались, затихли; все взгляды повернулись к ней, лица вытянулись, в глазах — тревога и непонимание. Слуги прижались к стенам, кто-то нервно перебирал четки, кто-то замер с открытым ртом.

Тяжёлое дыхание Владимира было слышно даже отсюда. Он стоял, не сводя с Киры глаз, в одной руке всё ещё держал Изяслава за плечо, другая рука сжалась в кулак, суставы побелели. Рана на плече наливалась свежей кровью, алые капли стекали по локтю, оставляя пятна на полу.

Вся дружина, стража, слуги — теперь смотрели только на них двоих. Тишина в горнице сгустилась, казалось, воздух стал густым, пахнул горячим железом и страхом. За дверью затих смех Рогнеды, только хрип остался где-то на лестнице.

В этом внезапно открывшемся пространстве между ними будто возникла ещё одна невидимая грань: Кира видела в глазах Владимира не только ярость, но и растерянность — и это было страшнее всего.

— А теперь? — она кивнула в сторону, куда увели Рогнеду. — Теперь другой твой сын просит пощады — и ты её даёшь. Хотя она пыталась тебя убить. Убить, Владимир.

Он шумно вдохнул.

— Кира. Хватит.

— Нет. — Она качнула головой. — Это нечестно. Это больше, чем нечестно. Это показывает, кто ты мне. И кто я тебе.

Владимир шагнул вперёд, но она не отступила.

— Ты её отправил в ссылку. Не казнил. Потому что её сын — твой княжич. Потому что он важен. Потому что это твоя кровь.

Она коснулась груди ладонью.

— А я — нет.

Тишина ударила сильнее, чем крики. Владимир прошептал:

— Мы поговорим потом.

— Не о чем говорить, — сказала Кира. — Мы друг другу больше не муж и жена. Мы просто живём в одном тереме. Соседи. Сожители.

Он побледнел так, будто его ударили в живот.

— Не смей…

— Я всё уже сказала. — Она отступила назад, не теряя взгляда. — Ты разделил нас сегодня. Сам.

Кира резко развернулась, не давая себе больше ни взгляда, ни слова — просто повернулась на каблуках, спина прямая, плечи подняты. Каждый шаг отдавался тяжестью в груди, но идти назад, к двери, было легче, чем стоять под этим взглядом.

Владимир дернулся за ней, шагнул вперёд, будто собирался остановить, окликнуть или бросить в спину упрёк. Его босые ноги шлёпнули по полу, капля крови сорвалась с локтя.

В этот момент из толпы дружинников, прижавшихся к стене, кто-то тихо, но разборчиво проговорил:

— Княже… не сейчас…

Владимир застыл, так и не решившись двинуться за ней. Пальцы его сжались, взгляд остался тяжелым, пристальным, полным злости и неразрешённой обиды. Дружинники, как по команде, отвели глаза, кто-то потер подбородок, кто-то вздохнул с облегчением, будто воздух вновь пошёл по горнице.

Кира шагнула к выходу, не оглядываясь ни разу. Каждый шаг казался громче предыдущего, каждый взгляд, впившийся в спину, был ощутим физически — будто невидимые стрелы. Она шла сквозь этот строй, чувствуя: здесь её не ждут, здесь каждый — судья. Запах крови, дыма и человеческого страха тянулся за ней плотной, глухой волной.

В груди — острое, режущее чувство.

«Сегодня один враг пал. Но чем я заплатила? Чем-то большим, чем хотела…».

За дверью горницы она остановилась, прислонилась плечом к стене, только тут позволила себе выдохнуть — тихо, с надсадой, будто выпуская из себя всю эту ночь. На мгновение захотелось опуститься на пол, закрыть глаза, раствориться — но она только выпрямилась, провела ладонью по лицу и пошла дальше, сквозь тяжёлый, тёмный терем.