Глава 90. Битва за Корсунь

Шатёр лекаря стоял низко, будто пригибался под тяжестью всех своих обитателей; внутри всё наполняло удушливое, тяжёлое марево, густое от запахов крови, солёной морской влаги и мокрой, давно не меняной пакли. Стены шатра были исписаны пятнами тени, ржавыми полосами и случайными мазками чьих-то поспешных рук. Через приоткрытую щель в пологе врывался разгорячённый, будто ссорящийся с тишиной, ветер, что приносил обрывки голосов — резкие выкрики командиров, сухой лязг оружия, и тяжёлый, глухой гул тарана, похожий на удары больного, мучительно бьющегося сердца.

Кира стояла над скрипучим настилом, склонившись к плечу молодого дружинника, чьё лицо казалось болезненно прозрачным в этом полумраке. Она промывала его рану — осторожно, но быстро, руки её работали привычно, и в каждом движении сквозила сдержанная тревога. Парень едва сдерживал стоны: время от времени он рвал губами воздух, будто надеясь, что так боль отступит хоть на миг. На полу рядом стояла миска с мутной водой, окрашенной кровью в неживой розовый цвет; слабый пар поднимался над нею, смешиваясь с запахами, разносившимися по шатру.

Сбоку один из лекарей, худой и серый, словно часть шатра, осторожно протянул шею, заглядывая под руки Киры.

— Осторожнее, княгиня… там глубоко, если заденете… — проговорил один из лекарей, голосом усталым и вкрадчивым, будто опасался потревожить не только больного, но и сам воздух вокруг.

— Я вижу, — коротко ответила она, не отрывая взгляда от раны.

Голос Киры был хрупким и сухим, словно и её саму за этот день выжгло этой жарой и запахами крови, как выжигают металл в горне. За стенами шатра вспыхнул чей-то резкий выкрик — словно удар плетью.

— Подвинуть баллисту! Левее! Я сказал — левее, а не вниз, что вы творите, слепые?!

Дружинник под руками женщины вздрогнул всем телом, но смолчал, только чуть сильнее вцепившись в край настила.

— Это князь… — прошептал один из лекарей, едва слышно, будто это имя могло обжечь.

— Я знаю, — бросила Кира, не поворачивая головы. Руки её всё так же осторожно скользили по разорванной коже.

Тень легла на пологу, закрывая остатки света. Внутри сразу стало будто теснее, воздух загустел от тревоги. Лекари и раненые притихли, словно по неведомому приказу.

Владимир ступил в шатёр внезапно, не дав ни малейшего знака. Его шаг был твёрдым, решительным, будто он мог пересилить и этот затхлый воздух, и страх. На плечах князя лежала дорожная пыль, на рукавах — засохшие пятна крови. Его глаза сверкали из-под бровей холодно и остро, как клинки, вынутые из ножен. Он медленно окинул шатёр взглядом — взгляд этот был тяжёлым, требовательным, словно Владимир хотел убедиться: всё в его власти, всё под контролем.

— Ты здесь? — тихо спросил он, и в голосе прозвучала не только усталость, но и едва заметная трещинка, в которой угадывалось раздражение, что-то резкое и не до конца понятное.

— А где мне быть? — ответила она низко, не глядя в его сторону. — В твоих пышных шатрах, где ты решаешь, сколько ещё дней морить город голодом?

Он медленно вдохнул, будто пытался унять в себе что-то неудобное, сдерживаемое.

— Не начинай, — тихо проговорил он, взглядом упираясь куда-то вглубь шатра, будто старался скрыть в этом взгляде усталость и колючий страх. Голос Владимира прозвучал глухо, но решительно, без обычной властности — лишь едва заметная просьба дрожала в его словах.

— Для тебя всегда «не время», — откликнулась она мгновенно, голосом упрямым, в котором сквозила накопленная за дни усталость. — Для них, — кивнула Кира в сторону раненых, что лежали рядами на истёртых подстилках, — сейчас и есть время. Для тех, что за стенами, тоже. Только для тебя одного — никогда.

Он приблизился, шаги его были глухими, как удары сердца на исходе. Остановился у неё за спиной, и тень от фигуры легла длинной полосой на грязный пол шатра.

— Выходи, — сказал Владимир, тихо, но с той же неотвратимостью, с какой выносится приговор. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Я занята, — отрезала она, и голос её стал твёрд, словно осколок стекла. — Если сейчас бросить, он умрёт. Рана грязная — туда уже набилось столько мерзости…

Владимир вдруг резко наклонился, схватил миску обеими руками и поставил её на другой край стола с такой силой, что вода перелилась через край и брызнула на кожу Киры, мгновенно остудив ладонь. На лице его мелькнула нетерпимость — тонкая, почти детская.

— Я сказал: выйди, — голос его стал резким, стальным, не терпящим возражений.

Дружинник, что лежал под руками Киры, вдруг застыл, не смея даже вздохнуть.

Она медленно выпрямилась, жестко опустив руки, и, не оборачиваясь, шагнула к выходу, только плечи её едва заметно дрогнули. Женщина прошла за полог, не замедлив шага, не бросив взгляда на Владимира — знала, что он всё равно последует за ней.

Снаружи их сразу встретила жара, густая, обжигающая, смешанная с запахом дыма и гари. В воздухе плыл жар, тяжёлый, как натянутая струна. Над воротами глухо гремел таран, ритмично и зловеще. Крики солдат сплетались с ветром, что приносил морскую сырость и тонкий вкус соли на губах.

Он настиг её у края шатра, резко схватил за локоть, стиснув так, что она почувствовала дрожь в его пальцах. Отвёл в сторону, подальше от дороги и глаз.

— Что? — спросила она, голосом резким, почти вызывающим.

Владимир метнул быстрый, раздражённый взгляд, будто не решался выговорить всё сразу.

— Ты видела? — процедил он сквозь зубы. — Ты видела, что они сделали вчера? Как пытались поджечь наш водопровод? Как ночью стреляли по нашим окопам?

Он шагнул ближе, и в его лице мелькнуло что-то острое, беспокойное.

— Ты понимаешь, что это война, а не игра в милость? — голос Владимира был глух, словно с трудом пробивался сквозь сжатую челюсть, сквозь злость и невыносимое напряжение последних дней.

— А ты понимаешь, что это шантаж? — она не отступила, глаза её были темнее обычного, в них плескался глухой упрёк, который она не позволяла себе раньше. — Ты ведь не просто сражаешься. Ты давишь их, как давят насекомых. Ты перекрыл воду, отрезал пищу… ты…

— Да! — голос его сорвался, неожиданно вспыхнул яростью. — Да, перекрыл! Потому что это работает! Потому что они слишком гордые, чтобы просто сдаться, а гордость ломается быстрее, чем кости!

Он с силой ткнул пальцем в сторону города, будто желая проткнуть его взглядом, растоптать на глазах.

— Там никто не выйдет, пока не будут стоять на коленях! Их дворяне прячутся за спинами собственных людей, держат их, как живые щиты, — так пусть погибают первыми! Мне их жалеть, что ли?

— Людей? — спросила она так тихо, что вопрос повис между ними тонкой и неразрешимой паузой.

Он замер, только на миг, будто осечка в механизме, потом снова поднял голос — уже хрипловато, жестко.

— Это не люди, — бросил он, холодно, отрывисто. — Это враги. Это та стена, что стоит между мной и тем, что мне нужно.

Палец его снова дернулся в сторону города — с раздражением, с нетерпением, как будто он видел там не крепостные башни, а запертую шкатулку с давно положенной для него наградой.

— Мне нужна Анна. Мне нужен этот договор. Мне нужна победа, слышишь? Только это и важно. Всё остальное — потом.

Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от его лица, где теперь читалось не только упрямство, но и отчаяние.

— Вижу, — произнесла Кира, и голос её стал чужим, будто отдалённым. — Всё, что тебе нужно — это ты сам. Твоя выгода, твоя победа.

Он шагнул к ней, резкий, почти угрожающий, лицо его пылало жаром и злостью, в каждом движении читалась готовность сорваться.

— Не говори так, — процедил он, губы побелели от сдерживаемого напряжения, а глаза сузились, будто любая её реплика ранила сильнее стрел. — Ты не знаешь, что здесь происходит.

— Знаю, — не дала договорить она, голос её был ровным, но за этим спокойствием чувствовалась усталость, как у человека, слишком много раз наступавшего на больной мозоль. — Я видела мальчика утром. Семнадцать лет, не больше. Его привезли сюда без ноги, он кричал: «Скажите князю, что я больше не могу». Ты знаешь, что ответил твой воевода?

Владимир молчал, но в этом молчании слышался скрежет зубов и глухая злость на всё вокруг.

— «Ничего, мальчишка, князь доволен», — произнесла Кира с горечью, будто во рту у неё застряла сталь.

Лицо его исказилось — на секунду будто съёжилось, стало чужим, недобрым.

— Воеводы… дураки, — выдохнул он, бросая слова будто камни в стену. — Они и понятия не имеют, что для меня важно, а что нет.

Он вдруг отошёл в сторону, сделал несколько быстрых шагов к морю, где шумела вода, потом так же резко вернулся, словно не находил себе места в этом мире тесных шатров и полутёмных надежд.

— Ты думаешь, мне это нравится? — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Думаешь, хочу сидеть здесь, под стенами, словно пёс, которого не пускают в дом? Всё это из-за них. Из-за этих греков и их проклятой хитрости. Они считают нас дикарями. И ничто не докажет им обратное, кроме того, что я войду в их город, сам, не прося ни разрешения, ни милости.

— А то, что в городе люди? — её голос прозвучал глухо, почти шёпотом.

Он резко махнул рукой, будто хотел отогнать не только эти слова, но и саму мысль.

— Люди… Люди везде. Мы тут — тоже люди, не камни. Мои падают рядом с тобой каждый день, и что? Мне уйти? Сказать Константинополю, что пожалел чужих, а своих нет? Ты вообще понимаешь, что тогда будет?

Она не ответила. Тишина между ними стояла натянуто, как струна.

— Меня высмеют, — сам продолжил он, теперь уже тише. — Скажут, что я слаб, что не достоин ни Анны, ни трона. Скажут, что я не умею брать своё, что боюсь даже взгляда с крепостной стены.

Он наклонился ближе, дыхание его было горячим, а взгляд — резким, как лезвие ножа.

— А я возьму, — выдохнул он, почти с шипением. — И Анну, и этот город, и их веру, всё возьму, всё для Руси.

— И для себя, — добавила она тихо, сдержанно, но взгляд её стал твёрже.

Владимир вздрогнул, будто от пощёчины, но не отступил, только подбородок его стал ещё упрямее.

— Да, — сказал он с неожиданной откровенностью, в голосе звучала глухая усталость, — и для себя. Я князь. Мне нельзя быть слабым. Мне нельзя…

Он оборвался, глядя куда-то ей за плечо, в пустоту, словно вдруг увидел там невыносимое воспоминание или предчувствие.

Кира медленно выдохнула, будто стараясь выпустить из себя всю эту боль, всю эту усталость, что прилипла к ней за долгие недели осады.

— Ты стал хуже, — произнесла она, голос её дрожал не от страха, а от тоски, осевшей за долгое время, с каждым новым утром, с каждой ночью в дыму. — Гораздо хуже, чем был тогда, в Киеве.

Он резко обернулся, плечи его вздрогнули, как будто слова эти задели живое.

— А ты стала мягче, — бросил он, и в глазах мелькнула обида, тусклая, не спрятанная. — Ты смотришь на войну, будто это рана, которую можно перевязать, залечить — и всё. А я смотрю на неё, как на стену: стоит на пути, мешает дышать. А если стену нельзя обойти — её ломают. Всё.

— Ты превращаешь людей в инструмент, — сказала она, глядя прямо, не моргая. — Свои, чужие, враги, союзники… всё для тебя — только средство.

Он усмехнулся, уголок губ дрогнул, в глазах промелькнула усталость, но и привычная, ядовитая твёрдость.

— Это называется власть, — произнёс он, и будто отрезал.

С дальнего конца лагеря раздался сухой, долгий звук рога — воздух затрещал, тревога перелилась в новые крики. Командиры бросились к баллистам, и кто-то закричал, что таран пробил наружный слой ворот.

Владимир резко дёрнулся вперёд, спина его напряглась, но он замедлил шаг, на мгновение задержался рядом с ней.

— Если не можешь смотреть — не смотри, — сказал он глухо. — Это война. Она не ждёт, пока привыкнешь. Не спрашивает, нравится тебе или нет.

— А тебе — нравится, — тихо ответила она, и голос её был твёрд, как сталь под налётом пепла.

Он отшатнулся, лицо его исказилось, будто она вонзила в него нож.

— Ты ничего не понимаешь, — выдохнул он. — Ничего.

В тот же миг Владимир развернулся, шагнул прочь — не оглянулся, не замедлил хода. Люди в лагере расступались перед князем, словно отступали перед пожаром, что несёт с собой не свет, а гибель. Кира осталась стоять на месте — среди копоти и криков, в воздухе, тяжёлом от дыма и страха. Сердце сжало тревогой, грудь стало стягивать, будто туго обмотали верёвкой.

«Он уже там, — мелькнула у неё мысль. — На той стороне».

И впервые за всё время она остро почувствовала: не знает, сможет ли вернуть его обратно.

К вечеру шатёр лекаря будто осел — стены потемнели, полог тянулся вниз, тяжелел от усталости и старых, застывших запахов. Снаружи гул и тревога лагеря уже казались далекими: здесь царила другая тишина, густая, словно пролитое молоко, пропитанная усталостью, потом и медленным дыханием тех, кто остался в живых. Только огонь в жаровне изредка вспыхивал, бросая неровные отсветы на лавки, где лежали варяги, — укрытые шкурами, чужие и свои одновременно, сливаясь в одно тяжёлое человеческое тело.

На лавке ближе к жаровне Кира склонялась над плечом высокого варяга — у него были светлые, спутанные волосы и длинные усы, а на лице читалась та выносливость, что бывает у людей, привыкших не жаловаться. Целый день он терпел без звука, упрямо сжимал зубы, будто стыдясь собственной боли. Теперь, когда она прижала тряпку к ране, лицо его всё-таки чуть повело, уголок губ дрогнул — мимолётная слабость, и тут же вновь сдержанность.

— Потерпи, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от раны. — Гной вышел не весь, придётся ещё.

Он хмыкнул, уголком глаза следя за ней, в его взгляде вспыхнула почти мальчишеская хитринка.

— Уж больно жестокая ты, княгиня, — проговорил он на чужом, ломком словенском, и в каждом слове чувствовалась тяжесть чужого края. — Я думал, так только наш старший лекарь умеет ковырять.

— Это не ковыряние, — отозвалась она, мягко, но твёрдо, не давая себе ни усталости, ни жалости. — Это для того, чтобы ты выжил.

— Жить… — медленно повторил варяг, будто слово само было для него странным, невкусным, не своим. — Ну, если жить — тогда другое дело.

Уголки губ Киры дрогнули, почти улыбка — мгновение, и снова строгость, вновь движение руки: промыть, обернуть чистой тканью, прижать ладонью. Варяг шумно выдохнул, будто только теперь позволил себе признать боль.

С соседней лавки рыжебородый, грузный, будто весь сложен из земли и костей, повернулся на локоть, зацепив взглядом Кирy.

— Эй, Эйнар, не ной, — раздался с соседней лавки насмешливый голос, тёплый, будто костёр в холодную ночь. — Она хоть аккуратно делает. Наш Торвалд бы тебе всю руку отпилил, чтобы не мучиться.

— Он мне и так хотел отпилить, — буркнул Эйнар, насупившись, но в глазах мелькнула ирония. — Только я — не дерево.

Несколько варягов негромко усмехнулись, каждый на свой лад: кто-то протяжно, кто-то коротко, а кто и вовсе беззвучно, только губы дрогнули. Это был странный, почти забытый звук — живой, тёплый, не отсюда, не из этого тяжёлого шатра, где даже дыхание казалось чужим.

Кира молча перешла к следующему раненому. На лавке лежал крепкий мужчина с толстой повязкой на ноге, борода у него была чёрная, густая, в ней застряли соломинки, а глаза смотрели прямо, внимательно, будто пытались понять больше, чем она говорила.

— Княгиня, — негромко произнёс он, выбирая слова, как ступени во тьме. — А ты… сама-то как держишься?

Она замерла, пальцы на миг остановились, сжались сильнее, чем надо. Внутри что-то дрогнуло, но на лице не отразилось ничего.

— Я лечу вас, — отозвалась женщина ровно, но чуть глухо, будто стараясь отделить себя от разговора. — Этого достаточно.

Он покачал головой, движение было тяжёлым, будто борода оттягивала подбородок.

— Не про то… Мы все знаем, — он замялся, слова дались с трудом, — ну, слышали. Князь… сейчас тяжёлый. Сильный — никто не спорит, — но тяжёлый. Он такой ко всем, не только к тебе.

С дальней лавки хмыкнул кто-то другой, и в его голосе прозвучала усмешка без злости:

— К нам он вообще не человек. Бегает, как чёрт, кричит, стены считает. Всё говорит: «ещё три дня — и город падёт». А мы лежим. Считаем швы да дыры в шкурах.

Молодой варяг, со шрамом на щеке, приподнялся на локтях, зацепив взглядом Кирy. Лицо его было упрямым, но в голосе звучала усталость, знакомая ей до боли.

— Он гонит нас, будто мы железные. А мы… не железные. Мы… люди.

В шатре повисла тишина — не тяжёлая, нет, а живая, внимательная. В этих простых словах вдруг открылось всё, что было не высказано за долгие месяцы: боль, усталость, страх, неуверенность. Кира глубоко вдохнула, будто старалась вытолкнуть из груди этот комок.

— Он делает то, что считает нужным, — сказала она тихо, глядя на свои руки, чтобы не встретиться глазами с варягами.

— Знаем, — пробормотал рыжебородый, лицо его стало задумчивым. — Но видно, что тебе рядом с ним тяжело.

Он бросил взгляд в сторону выхода, будто ожидал, что сейчас войдёт кто-то чужой, кто-то, кто снова принесёт в этот шатёр запах пороха, тревогу и весть о наступающей ночи.

— Ты будто всё время… как на краю сидишь, — прозвучало откуда-то сбоку, голос старого рыжебородого был негромким, но в этой простоте чувствовалось что-то тревожное.

Эйнар поднял голову, чуть прищурился, словно приглядываясь к Кире сквозь полумрак и дым.

— Мы это видим, — упрямо сказал он. — Думаешь, мы глупые? Или слепые, что ли?

— Я вас лечу, а не жаловаться пришла, — ответила она резко, но в голосе прорезалась усталость, тяжёлая, вязкая, как остывающий воск.

— А мы — не жалобы слушать, — не отставал тёмнобородый, его голос был твёрд и спокоен, будто он говорил не первый раз такие слова. — Просто… мы знаем князей. По разным шатрам ходили, не первый год на свете. И видели, как меняются они. Как становятся другими.

Он замолчал, глядя куда-то в жаровню, где мерцал неровный огонь.

— И как ломают тех, кто рядом, — тихо добавил он, едва слышно.

В шатре сгустилась тишина — плотная, настороженная, будто само пространство стало теснее.

Кира не ответила. Она потянулась к тазу с водой, чтобы сменить тряпицу, но пальцы вдруг дрогнули — короткая слабость, которую заметить мог только тот, кто давно смотрит в её сторону.

Молодой варяг, тот самый со шрамом на щеке, поднял глаза и негромко сказал:

— Если он тебе боль причиняет… ты только скажи нам.

Варяги вокруг шевельнулись: кто-то сел выше, другой отложил руку на колено, плечи расправились, взгляды заострились.

— Мы за тебя станем, — прозвучало хрипло, но твёрдо. — Мы… ну… мы тебя уважаем, княгиня.

Она замерла с мокрой тряпицей в руке, вдруг почувствовав, как странно дрожит воздух — будто от невыговоренной просьбы, от чего-то большого, что не помещалось ни в словах, ни в тесном шатре.

— Это не ваше дело, — вымолвила Кира, и голос её стал тише, чем хотелось бы.

— Наша княгиня — это наше дело, — упрямо бросил Эйнар, глядя ей в лицо. — Мы не рабы. Мы — варяги, поняла? Мы ещё к его отцу ходили, не такого видали.

Он ткнул большим пальцем за спину, будто указывал не только на прошлое, но и на то, что за его плечами стоит целая жизнь.

— Мы знаем, как бывает, когда князь голову теряет, — медленно добавил он. — И видели, как первыми гибнут те, кто ближе всех.

Кира вдруг выдохнула глубоко, легко, словно впервые за день позволила себе дышать не только для других, но и для себя. Она посмотрела на них: на их шрамы, на упрямые взгляды, на усталые, но честные лица. В каждом из них чувствовалась не только сила, но и осторожная забота, как у людей, много раз бывших на войне и слишком хорошо знающих цену храбрости — и храбрости, и страха.

— Спасибо, — едва слышно сказала она, будто боялась, что слова, сказанные вслух, разбудят что-то лишнее. — Но не вмешивайтесь. Прошу вас. Это… не то, где ваша сила поможет.

Тёмнобородый чуть наклонил голову, его глаза стали серьёзнее, чем обычно — ни капли насмешки, только тревога, вбитая годами службы и битв.

— А ты сама сможешь? — спросил он негромко, будто держал в руках что-то хрупкое.

Она не ответила — только опустила взгляд, в этот момент кажется, что тени от костра легли на её лицо ещё глубже.

Внезапно по лагерю снова перекатился глухой удар тарана. Ткань шатра дрогнула, варяги вздрогнули плечами, кто-то невольно потянулся к мечу, будто за стенкой, а не на скамье.

Кира подняла глаза на звук, вгляделась в просвет полога, туда, где клубился сизый дым, где вдали чернели городские стены, такие далёкие и близкие одновременно.

Эйнар пробормотал с той простотой, что бывает у людей, давно лишённых иллюзий:

— Если князь возьмёт город… он станет хуже. Мы это видим, понимаем. А ты? Готова к этому?

Она медленно посмотрела на окровавленную тряпицу в руке, будто искала там ответ, будто кровь на ткани — это и есть её судьба, то, что невозможно смыть или переиграть.

«Нет, — отозвалось в ней, тихо, безропотно. — Нет, не готова. Но выбора нет. Никогда не было».

И в этот странный вечер, впервые за долгие недели, она почувствовала рядом не только боль, не только одиночество — но и то, как невидимая, скупая, грубая поддержка лежит у неё за спиной. Хоть на миг — но почувствовала.

Стена поддавалась долго, неохотно — вначале едва слышно треснула, как тонкая кость в ледяную ночь, потом пошла рябью по камню, осыпаясь вниз тяжёлой, ломкой крошкой. Пыль заволокла всё вокруг, дым тянулся сплошной тучей, пока наконец пролом не осел внутрь, рассыпавшись с оглушительным ревом, увлекая за собой всё — и грязный воздух, и крики, и тоску долгой осады.

У самого края, почти у самого тарана, стоял Владимир. Он вперился взглядом туда, где только что была стена, и теперь зияла грубая, неопрятная дыра, вся в пыли, в хаосе обломков. Дым щипал глаза до слёз, ветер с реки лизал лицо солёными губами, и этот ветер пах железом, потом и пеплом. Кругом сновали варяги, кричали друг другу, но он не различал слов — всё слилось в один низкий, глухой гул, будто внутри черепа гремело забытое море.

— Князь! — из сумрака вынырнул воевода, весь в копоти, щеки его были чёрными, как уголь. — Стена ушла! Можно входить!

— Ведите. Быстро, — отозвался Владимир. Голос его был хриплым, чужим, словно он всю ночь не кричал, а глотал горячий дым.

Воевода кивнул, широким жестом повёл копьём к пролому.

— Варяги впереди! Русичи за ними! Не зевать, пока они… ну…

— Пока они живы, — глухо подхватил Владимир, даже не глядя на собеседника.

Воевода коротко взглянул на него из-под закопчённых бровей.

— Да… пока живы.

Пролом гудел — будто город сам простонал, вздрогнул, но не сдался. За пеленой пыли мелькали жёлтые и красные пятна — факелы, вспышки пламени, огонь в чёрных окнах. Крики рвались наружу не триумфом, а срывом — испуганные, рваные, похожие на крик животного, которого загнали в угол.

Владимир посмотрел на варягов, что столпились рядом: измождённые, в грязных доспехах, с потемневшими лицами, но — живые, упрямые.

— Готовы? — спросил он, голос будто прокатывался по булыжникам, низкий, тяжёлый.

— Готовы, князь, — отозвался Эйнар, тот самый, что ещё вчера стонал под рукой Киры. Сейчас он держал копьё так крепко, что костяшки побелели, а пот с шеи стекал прямо в воротник.

— Ну пошли, — бросил Владимир, не оглядываясь. — Решили — идём до конца.

Он шагнул первым в пыль, в тесноту пролома, где каждый вдох жёг горло. Пыль оседала на волосы, на брови, липла к губам. Под ногами сыпались мелкие камни, отдавало жаром и гарью, отовсюду пахло ржавчиной и горячим, ломким камнем. Позади надвигался глухой, уверенный топот сапог, команды срывались на лай, звон металла отдавался в сердце.

Проход оказался тесным, едва ли не касаясь плечами развороченных стен. Когда они выбрались на внутреннюю улицу, прямо справа рухнул горящий дом, с оглушительным треском, что пронзил уши, как раскалённая спица. Варяги инстинктивно отшатнулись, пригибаясь — и на миг стало темно от пыли и золы.

— Чёртова жаровня… — выдохнул Эйнар сквозь зубы, втягивая в лёгкие горячий дым. — Они что, сами свой город подожгли?

— Или ветер, — хрипло откликнулся кто-то сзади, кашляя. — Тут всё высохло до трухи.

Владимир провёл взглядом по засыпанной улице. Люди метались между рухнувшими балками, кто-то пытался вытащить детей из-под завалов, по дворам сновали фигуры — не бойцы, не защитники, а просто испуганные, оборванные жители, потерявшие свой дом за одну вспышку. Дым был такой густой, что им можно было захлебнуться — он ел глаза, резал горло, ложился на плечи, будто мешок.

Один из киевских дружинников подошёл ближе, лицо его было почти чёрным от копоти, в глазах стоял растерянный блеск.

— Князь, — хрипло проговорил он, растирая переносицу, — тут… они не воюют. Бегут. Кричат, что сдаются.

Слова эти прозвучали в тишине странно — не было в них ни радости, ни гордости, будто что-то важное вдруг рассыпалось.

— Приказываешь… что делать? — спросил дружинник, глядя в пол.

Владимир медленно протянул ладонь к стене ближайшего дома, почувствовал под пальцами горячий, будто живой, камень.

«Сдаются» — это не была победа, не было триумфа в этом слове, только усталость, тяжесть долгой необходимости.

— Не трогать тех, кто бросил оружие, — выговорил он, голос сел окончательно, стал жёстким. — Остальных… знаете сами, как надо.

Дружинник попытался натянуть улыбку, но губы дёрнулись, вышло только хуже.

— Как скажешь, князь…

Эйнар наклонился ближе, взглянул искоса, и тихо произнёс, так, чтобы слышал только он:

— Не радостно тебе, князь.

Владимир резко повернулся, в лице мелькнула усталость, перемешанная с раздражением.

— А радоваться чему? Тому, что месяц морили их голодом? Что воду брали из луж? Что город сдался не от силы — от бессилия, оттого что просто не мог больше держаться?

Эйнар опустил глаза, долго смотрел себе под ноги.

— Я… не знаю, князь. Просто… раньше думал — князья радуются, когда побеждают.

— Тогда князья — дураки, — бросил Владимир коротко, почти с ненавистью к самому слову. — Победа — это когда выбираешь меньшее зло, понял? А здесь… здесь всё зло, только одно — чуть меньше.

Он умолк, не договорив, будто слова застряли в дыму и не могли вырваться наружу.

Слева, из развалин, выбежал корсунский старик: одежда клочьями, руки подняты, губы бледные. Он шатался, едва держась на ногах, и в глазах его было отчаяние — не страха, а чего-то ещё, более старого, глубинного, будто сам город воплотился в этом человеке, выбежавшем навстречу чужой власти и пеплу.

— Умоляю… — старик заговорил на своём, быстро, почти спотыкаясь, в голосе звучала паника, перескакивающая на мольбу. — Не жгите! Там дети… дети остались внутри, прошу вас…

Варяги переглянулись, кто-то поморщился, кто-то скривился с непониманием.

— Чего он говорит? — пробурчал один, оглядываясь на князя.

Владимир, склонившись чуть ближе, перевёл, голос его был коротким, отрывистым:

— Дети, — сказал он. — Он просит спасти детей.

Воины притихли. В тишине послышался только треск огня и приглушённые стоны за спиной. На миг повисла пауза, тугая, вязкая.

— Князь… — неуверенно подал голос один из русичей, молодой, с обожжённой щекой. — Мы же… мы стояли в осаде. Они сами выбрали это.

Владимир резко поднял голову, в глазах его мелькнуло что-то острое, чужое.

— Они не выбирали, — бросил он жёстко, будто обрезал лишние мысли. — За них выбрали я. И те, кто сидели на стенах. Не они.

Эйнар посмотрел на князя внимательно, взгляд его был тяжёлым, серьёзным.

— Тогда скажи, что делать, — тихо сказал он. — Прикажи — мы вынесем.

Владимир сжал челюсти, скулы побелели, рука в кольчуге дрогнула.

— Идите, — выговорил он наконец, голосом, который не терпел возражений. — Спасайте, кого можете. Но быстро — здесь всё горит.

Солдаты двинулись вперёд, почти бегом, не оглядываясь, а старик, шатаясь, бросился на колени, ухватился за край княжьего плаща. Пальцы его дрожали, губы что-то лепетали — то ли благодарность, то ли молитву, то ли проклятие, — Владимир не различил.

Он выдернул плащ, но не резко, не с яростью — просто не мог выносить этот взгляд снизу, этот страх, эту немую надежду.

К нему подошёл воевода, в грязном, изодранном плаще, с закопчённым лицом. Остановился рядом, будто ждал чего-то большего.

— Князь… город твой. Мы победили.

Он хотел улыбнуться, губы дрогнули, но не смог — так и остался стоять, с трудом выпрямив спину, в этом чужом, едва дышащем городе.

— Ну… поздравляю? — осторожно произнёс воевода, будто не был уверен, что здесь вообще можно поздравлять.

— Не поздравляй, — сразу, глухо отозвался Владимир, взгляд его был тяжёлым, опущенным в грязь под сапогами. — Это не торжество.

— А что? — переспросил воевода, голос его был растерян, будто он забыл, как надо говорить после победы.

Владимир провёл ладонью по лицу — копоть размазалась по коже, отчего черты стали ещё резче, будто вырезанные ножом.

— Это обмен, — сказал он наконец. — Они дали город. Я… забрал. Просто так.

Выдохнул коротко, тяжело, в этих словах слышался не триумф, а усталость от бесконечного счета.

— Ради Анны. Ради крещения. Ради того, что будет потом… Это не победа — это цена.

Воевода почесал бороду, будто хотел нащупать под пальцами ответ, но нашёл только усталость.

— Ну… цена так цена, — тихо буркнул он.

Из-за угла выскочили два варяга, таща на руках мальчика и женщину — глаза их были круглыми от страха, лица покрыты пылью и сажей. За ними клубился дым, ревел огонь, всё трещало и рушилось, будто сам город не хотел сдаваться до конца.

— Князь! — крикнул один из варягов. — Мы ведём их к шатрам! Там спокойнее, безопаснее.

— Ведите, — кивнул Владимир, не глядя, и остался стоять посреди улицы, где пламя освещало его бок, выбрасывая на лицо тени такие острые, что на миг он и сам показался выточенным из белой кости, не живым человеком, а ожившей статуей.

Мимо тянулась вереница: раненые с повязками, женщины с красными руками, старики с побелевшими губами, русичи и варяги, которые теперь были по одну сторону пролома.

Эйнар тихо тронул его за локоть, едва ощутимо, будто хотел проверить — остался ли князь здесь или ушёл куда-то внутрь себя.

— Князь… ты жив? В смысле… ты тут? — спросил он почти по-детски.

Владимир еле заметно кивнул, глаза его были пустыми, тяжёлыми.

— Жив, — выдавил он наконец.

Он смотрел, как в языках огня рушатся стены Корсуни, как новые лица проходят мимо него, будто чужие сны.

— Но это не та жизнь, которой хочется гордиться.

Эйнар на секунду замолчал, взгляд его стал задумчивым, почти добрым.

— Бывает, князь, — наконец пробормотал он. — Главное — дальше думать.

Владимир посмотрел на него сбоку, в уголке глаза зажглась тёмная искра.

— Думаю, Эйнар. Думаю каждый день, каждую ночь. И всё думаю: не слишком ли дорого нам обошлось то, ради чего мы пришли сюда.

Эйнар покосился в сторону сгоревших домов, затянул губу.

— Анна? — спросил он тихо.

Владимир глубоко вдохнул дымный, горячий воздух. В груди закололо, будто пламя добралось и туда, где всегда жила его жадная, беспокойная, ищущая что-то душа.

— Анна, — тихо произнёс он, почти шёпотом, будто сам себе. — Крещение. Русь. Всё это вместе… всё перепуталось.

Он резко, не сдерживаясь, ударил кулаком по стене — не так, чтобы сломать, просто чтобы почувствовать, как пыль осыпается под кожей, как будто только это могло отвлечь от глухого гудения внутри. Камень дрогнул, и на землю медленно посыпалась старая, серая крошка.

— А город… — выдохнул Владимир, глядя куда-то сквозь пламя, вглубь себя. — Город теперь — только залог. Не победа.

Где-то наверху, там, где дым уже рвался наружу, раздался резкий крик — короткий, надрывный. Балка с треском рухнула, высыпая целое облако золы и искр. Эйнар быстро отступил к стене, заслонился щитом, бросил взгляд на князя.

— Князь… пора отходить, — сказал он осторожно.

Владимир обернулся, задержал взгляд на пылающих руинах, на тёмных провалах окон, на языках пламени, что ползли по крышам, — и вдруг, кажется, стал старше на десять лет. Он смотрел не глазами победителя, а тем, кто остался один на один с огнём.

— Пора, — выговорил он наконец.

В этом слове не было ни силы, ни радости, ни даже усталости. Только долг — глухой и холодный, как камень. И где-то в самой глубине его голоса затаилась тень поражения там, где вокруг ждали триумфа.