Глава 8. Любимая мамочка

Высоко над головой застыл беленый потолок лекарской. По нему разбегались трещины, и их рисунок напоминал мне раскинувшего лапки паука-сенокосца. Раздавленного. Как и я сама.

Я помнила, как пыталась подняться с пола – и не могла. А потом кто-то увидел меня, распластанную, сбежались наставники, и мастер Брист завернул меня в плащ и на руках куда-то долго нес, и я боялась лишний раз пошевелиться, потому что жутко болело плечо, и руки, и спина, а во рту было так сухо, что казалось, я перед этим жевала горячий песок. Потом воспоминания обрывались, и снова я помнила себя уже на койке в лекарских палатах. Фелиция подсовывала мне под голову пухлую руку, заливала в рот какую-то едкую дрянь, которую я не могла глотать, но Фелиция быстро сообразила что к чему и попросту зажимала мне нос, и тогда сглатывать получалось само собой.

- Ну, что ж ты, пей, - мягко увещевала она меня, - самое плохое позади… Теперь, главное, не скатываться в сны.

А я смотрела на потолок, где беспомощно и жалко замер паучок. Лучше на потолок, чем на Фелицию. У нее на запястье была какая-то болячка, она лопалась и сочилась гноем и сукровицей, а сама Фелиция по-прежнему смотрела на меня как мясник на коровью тушу.

Мне ничего не хотелось. Ни есть, ни пить. Внутри образовалась пустота, как будто из меня выдернули нечто очень важное, и я невольно шарила пальцами по простыне, пытаясь нащупать… Во имя Всех! Мне не хватало его руки, его сильных пальцев, которые для меня были такими нежными. Его голоса, его запаха.

Пустота внутри, вот о чем следовало бы подумать.

Как будто раньше там была любовь, а потом ее не стало.

А может быть, такое случается, когда человек, которого хорошо знаешь, поворачивается к тебе совершенно новой и неприглядной стороной, и ты не знаешь ,что теперь с этим делать. Принять его – или забыть навсегда, вычеркнуть из своей жизни, раздавить сами воспоминания? Так, как он раздавил то, что позволило нам встретиться.

Я не понимала, что со всем этим делать, и оттого было очень больно, я часами таращилась на трещины в потолке. Невозможно принять то, что Винсент вот так, запросто, убил мастера Шезми. Невозможно… верить в то, что он может получать удовольствие, причиняя боль другим. И, тем не менее, это было так.

… Ко мне приходили постоянно, я очень редко была одна. Первым пришел мастер Брист, подвинул себе стул и приказал:

- Рассказывай.

Он сидел и кивал, пока размеренно излагала все, происшедшее со мной… с нами в Долине Сна, начиная от этой злополучной парной практики. Потом погладил меня по голове большой и теплой рукой и ушел. Через полчаса пришел Кодеус Клайс и потребовал то же. Пришлось рассказывать и ему. Мастер Клайс сидел еще долго и молчал, задумавшись. А мне было все равно, что он решит. Куда больше, чем ар Мориш, меня волновало то, что я, похоже, потеряла то светлое, что грело меня все эти дни в замке Бреннен.

- Мы его недооценили, - наконец подытожил Клайс. Он сидел в косых лучах солнца, и оттого глаза казались совершенно красными. – Мы считали его просто слизняком. Ни у кого не возникало даже предположения, что он зайдет так далеко.

- Кто – он? – слабо прошептала я.

- Ну кто, кто, герцог несостоявшийся, - сквозь зубы процедил Клайс. А потом взорвался, - Идиот! Я теряю уже второго сноходца!

«Почему – второго?» - сонно думала я.

- Мастер Брист придет ко мне еще раз? – тихонько спросила я, чтобы разбавить повисшую тишину.

Клайс окинул меня хмурым взглядом.

- Брист уехал из замка, ему нужно кое-что выяснить. Но, думаю, когда он вернется, многое станет ясным. Заодно и то, почему у тебя такая совместимость дара с этим недоумком. Всему должно быть здравое объяснение.

Подумал-подумал, а потом поднялся со стула.

- Выздоравливай. И знаешь что? Пожалуй, я распоряжусь, чтобы кто-то дежурил рядом с тобой по ночам…

- Это связано с князем Долины? – я вяло удивилась.

- Нет, - Клайс сжал губы, - это связано с тем, Ильсара, что убийца все еще не найден, и он все еще в замке. А ты совершенно одна в лекарской. А такой дар, как у тебя…

Умолк и, кивнув на прощание, быстро вышел.

Потом… приходили многие. Габриэль, которая сидела рядышком, держала меня за руку и тихо плакала вместе со мной. Аделаида, которая пыталась меня расшевелить большой сдобной булкой с маком. Альберт, который очень деликатно пытался расспросить, что же произошло, но который ничего не добился – мне не хотелось больше говорить о происшедшем. Приходили и другие ученики, приносили что-то вкусненькое – кто печенье, кто зефир. Но все эти прекрасные вещи на языке неизменно обретали вкус пепла, смешанного с землей, а я все пыталась понять, отчего так болит душа, и должна ли я принять Винсента таким, каков он на самом деле: чудовищем, качающего силу из страданий других.

Я пыталась – и не могла. В сердце кто-то выкромсал дыру, истекающую кровью. Я бы все отдала, лишь бы увидеть его снова. И все бы отдала, чтобы больше не видеть никогда.

Дни катились чередой. Наверное, мне делалось чуть лучше, но как-то медленно и неохотно. Фелиция недовольно хмыкала, заставляя меня принимать на ночь снадобье, чтоб ничего не снилось. И мне не снилось – ни разу, за исключением одной ночи.

Как это случилось, сама не знаю.

Я снова провалилась в привычное для меня место. Там были розовые кусты, но дома за ними не оказалось: обугленные развалины. Почему-то я ходила и трогала обгорелые бревна, в надежде услышать хоть что-нибудь. А потом словно меня швырнуло совсем в другой сон, и я… увидела…

Совершенно обнаженное тело, подвешенное к потолку. Струйки крови, стекающие по светлой коже, они частыми каплями падали на пол, собираясь в лужицу. А перед ним стояла девушка в нарядном платье.

- Дай мне сдохнуть, - сказал Винсент.

- Э, нет, - Флавия хихикнула и потерла руки, - ты об этом просишь, но еще никогда не хотел жить так сильно. За все надо платить, Винс. И за то, что ослушался – тоже.

- Если ты не остановишься, я умру. И ты останешься совсем одна, - его едва различимый шепот заставлял меня корчиться от боли в том странном сне.

- Не оставляй меня! – крикнула Флавия и всхлипнула, совсем как девочка, - не оставляй. Прости, прости меня!

Картинка сменилась другой. Теперь Винсент лежал на кушетке, укрытый теплым одеялом, а она стояла на коленях в изголовье и вливала ему в рот сино из серебряного кубка.

- Пей. Пей же! Иначе действительно умрешь, а я боюсь быть одна, ты же знаешь.

Я не понимала, что значили эти кошмары.

Дух сонной немочи мстит Винсенту за то, что он меня вытолкнул в мир живых?

Но, если Урм-аш имеет такую власть над Винсентом, он уже никогда не выберется из долины…

Я проснулась в слезах и с чувством, что видела то, что не предназначалось для моих глаз и ушей.

Ох, Винсент. Зачем, почему мы встретились?

И, самое главное, как тебе помочь?

Потом я снова задремала, а когда открыла глаза, рядом с кроватью сидел Ригерт Шезми. Живой. Весь в бинтах. С повязкой на одном глазу. Но – такой же живой, как и я.

- Ильсара, - сказал он. Голос по-прежнему слабый и хриплый. – Мне сказали, что ты как-то плохо поправляешься. Надо стараться, девочка. После того, что мы с тобой видели, мы просто обязаны вернуться в строй.

- Вы, - пробормотала я, - но ведь… он вас зарезал. Ударил ножом! Я… я видела!

Ригерт усмехнулся грустно, глядя на меня единственным уцелевшим глазом.

- Ударил, да. Надо очень хорошо разбираться в предмете, чтобы ударить так, как он это сделал – по ребрам, много крови, очень больно, но… не смертельно, Ильса, видишь? Ты так и не поняла, что произошло? Он причинил боль мне, причинил ее тебе. Ему хватило полученной силы для того, чтобы передавить волю своего хозяина и вышвырнуть нас из той аномалии, из которой мы бы сами не выбрались.

Я промолчала. Происходящее казалось совершенно нереальным, а радость от того, что Ригерт Шезми – жив и, судя по всему, весел и доволен жизнью – подозрительно блеклой и вялой.

Так вот, значит, что на самом деле сделал Винсент. Тогда понятно, почему чудовище-Флавия так на нем отыгрывалась.

Ригерт наклонился вперед, к моему лицу.

- Что у тебя с ним, Ильсара? Не хочешь рассказать?

- С кем? – мяукнула я, чувствуя, как стремительно краснею.

- Князь Долины дважды оставил мне жизнь. И оба раза ты была рядом. Я не дурак, Ильса, хотя ты можешь считать меня таковым… ну, потому что никто из нас не верил в то, что у ар Мориша хватит масла на такую гадость… Девочка, что у тебя общего с чудовищем?

В первое мгновение я онемела, а потом поняла, что стремительно краснею, даже щеки защипало. Так всегда бывало, когда к ним приливала лишняя кровь. Ригерт Шезми молчал и внимательно смотрел на меня уцелевшим глазом, а я… прикусила губу. Я не знала, что ему ответить.

Сказать, что не принимала снадобье и провалилась в снах к князю Долины?

Что он со мной занимался, учил читать, писать и считать? Рассказывал истории королевств? Научил видеть и ценить всю красоту, что вокруг нас? Приходил в мою комнату, и мы убегали к морю, и он меня целовал?

Слишком сладкая тайна, чтобы ей делиться с кем-то еще, и воспоминания, словно прикосновения перышком к обнаженной коже, такие трепетные, легкие и будоражащие кровь. Мое тело… оно помнило. Обжигающие прикосновения, его объятия, когда между нами лишь одежда. Ту предательскую слабость, от которой подгибаются ноги, и ту уверенность, когда знаешь, что он не даст упасть, удержит, крепко прижимая к себе.

- Ильса, - едва слышно проговорил Ригерт, - девочка… я просто боюсь за тебя. Я… ничего не навязываю, но ты пойми…

Похоже, все мои мысли были написаны у меня на лбу, и наставник с легкостью их читал. Что ему ответить?

Хрустального шара с домиком внутри больше нет.

И, похоже, больше никогда князь Долины не сможет прийти ко мне. Так что…

- Ничего нет, - всхлипнув, выдохнула я, - ничего…

Теперь и правда ничего не было. И осознание этого оказалось настолько болезненным, что я съежилась под одеялом, повернулась на бок, отворачиваясь от Ригерта.

- Ильса.

Легкое прикосновение к плечу.

- Послушай…

Наверное, он все понял, даже без моих объяснений. И потому счел нужным предупредить:

- Это очень опасно, понимаешь? Вам еще не говорили толком о нем, но князь Долины принадлежит духу сонной немочи. Мы так до сих пор и не знаем, сколько столетий он там, человек ли, да и был ли человеком. Но то, что мы услышали там с тобой… помнишь? Дух сказал, что боль восстанавливает силы князя. Это так. Подумай о том, скольких он убил. Подумай и о том, что в один прекрасный миг он тобой наиграется и тоже убьет.

Я промолчала и закрыла глаза. Не хотелось ни видеть, ни слышать наставника. Наиграется? Убьет? Что за глупости. Он специально это говорит. Винсент… совершенно не был похож на того, кто мной игрался. Или все так и было, а я не понимала? Я окончательно запуталась. Но вместе с тем не удержалась и пробормотала:

- Почему вы не знаете, сколько ему лет? Это же брат Флавии, бывший владелец этого замка…

- Я в этом не уверен, - тихо сказал Шезми, - Флавию, допустим, я узнал. Неясно, правда, как ее тело занял дух, но то уже другой вопрос. А вот князь… нигде не сохранилось портретов ни Флавии, ни ее брата. Он мог лгать тебе, Ильса, если только ты с ним прежде разговаривала.

Разговаривала… Не только разговаривала, но ни капельки в этом не раскаиваюсь. Я лежала на боку, все ждала, когда же Ригерт уйдет, но он почему-то не торопился. Молчал, словно ждал от меня чего-то.

- Если, как вы говорите, князь играет нами, почему тогда он нас спас? – прошептала я.

- Потому что чем больше доверия, тем больнее потом, - уверенно ответил Шезми, - такова его природа.

И неведомо, до чего бы мы договорились, но я услышала торопливые шаги Фелиции, она всегда ступала тяжело и немного шаркала одной ногой.

- Так, что тут у нас? – весело поинтересовалась она, - мастер, не утомляйте девочку. Ей и так досталось.

- А мне что, не досталось? – буркнул Ригерт и заскрипел кроватью, поднимаясь на ноги.

Я не стала оборачиваться, сделала вид, что заснула.

- Шли бы вы к себе, - проворчала Фелиция, - она и без того плохо восстанавливается. Укус хорши та еще гадость.

- Ильса? – он склонился надо мной ,и мне больших усилий стоило, чтобы не разреветься, уткнувшись носом в подушку. Все то, о чем говорил Ригерт, словно разбередило едва затянувшуюся рану.

- Отдыхай, - услышала тихое, - но все же подумай… об всем. Не беспокойся, я никому ничего не скажу.

- Нечего говорить, - хрипло выдохнула я, - совершенно нечего.

И это могло стать чистой правдой.

Ригерт ушел, а Фелиция снова занялась мной. Она решила поменять повязку на плече, бинты присохли к краям раны, пришлось отмачивать. Потом она перебинтовала мне запястья, ее пухлые пальцы ловко порхали, управляясь с полосками чистого полотна. Я, уже по привычке, прикрывала глаза, чтобы не видеть болячку у нее на руке. От одного вида постоянно трескающейся коричневой корки меня начинало подташнивать. И почему Фелиция не забинтует ее? Настолько привыкла? Но раньше… ничего такого я не замечала.

- Вечереет, - бодро сказала женщина, - кто сегодня у тебя дежурит?

Я пожала плечами.

- Может быть, Альберт?

Полные губы Фелиции растянулись в улыбке.

- Хороший мальчик. Он тебе нравится?

- Нравится.

- Я, когда на него смотрю, молодость вспоминаю, - голос лекарши сделался сладким до приторного, - конфетка, а не мальчик. Если понадобится снадобье от беременности, ты знаешь, у кого его брать.

- Спасибо, - я покорно кивнула, не желая ее разубеждать ни в чем. Пусть себе.

Мы были совершенно одни в лекарской палате. Я сидела, опираясь спиной об изголовье. Сквозь окно на пол падали розоватые лучи заходящего солнца, рисуя светлую дорожку по серому камню. Фелиция, подхватив таз с водой и старыми бинтами, направилась к выходу, и там едва не столкнулась с мастером Бристом. Шустро шмыгнула в сторону, потому что Брист вошел широким шагом, ворвался подобно темному вихрю. За ним процокала каблуками миниатюрная женщина средних лет, одетая роскошно, даже немного вульгарно. Я никогда не понимала, как можно носить платья с таким глубоким вырезом, что, казалось, грудь сейчас из него вывалится.

Я непонимающе уставилась на Бриста: мужчина улыбался, темные глаза довольно блестели. В общем, он имел такой вид, как будто только что проделал весьма важную и нужную работу. Или вырезал из дерева очередную спинку для стула.

- Ильса, - сказал он, продолжая улыбаться, - угадай, кого я к тебе привел?

И небрежным жестом пригладил седоватые волосы.

Оба они – наставник и незнакомка – остановились у моей кровати. Я мазнула взглядом по женщине. Роскошная, конечно, дамочка: в темно-синем бархате и кружевах, на каждом пальце по драгоценному перстню. И черные волосы уложены в сложную прическу, только тщательно завитые локоны по бокам обрамляют красивое породистое лицо. Аристократка, тут не ошибешься. Но зачем она здесь? Новая целительница? Так, вроде бы, не помираю…

Я пожала плечами, глядя на Бриста. И высказала предположение:

- Это новая целительница, мастер Брист?

Неожиданно плечи женщины мелко затряслись, как будто моя догадка ее рассмешила. Но, стоило глянуть на ее лицо, стало ясно, что она попросту плачет. Веки покраснели, и по старательно напудренным белым щекам покатились первые слезинки.

- Это герцогиня ар Мориш ар Дьюс, - глухо произнес Брист, и в его голосе мне почудились брезгливые нотки.

- А, - я встретилась взглядом с герцогиней, - вы из-за Тибриуса приехали? Ну, так я ему ничего дурного не делала. И сказать мне ровным счетом нечего.

Взгляд у нее был… совершенно больной. Безумный. Зрачки почти поглотили радужку, и там, в этой темноте, бесновались такие страсти, что мне сделалось не по себе. Герцогиня всхлипнула, затем, словно опомнившись, быстро вытерла щеки кружевным платком. По палате поплыл аромат дорогих духов.

- Ильсара, - строго сказал Брист, - герцогиня приехала не к Тибриусу, она понимает, что несколько опоздала с воспитанием сына. Она приехала к тебе, потому что…

- Моя девочка! – вдруг просипела женщина, падая на колени перед кровать, - моя кровиночка!

- В общем, Ильса, это твоя матушка, - подытожил мастер Брист.

Еще раз глянув на герцогиню, подмигнув мне, он круто развернулся на каблуках и пошел прочь, оставив меня с этой явно не совсем нормальной дамой, которая вдруг вообразила, что у нее есть дочь, и что эта дочь – я.

***

На Бриста стоило обидеться за то, что оставил меня наедине с герцогиней, которая, похоже была не в себе. Сперва она ощупывала меня, как будто впервые видела, так умоляюще заглядывала в глаза. Я терпела, и только, когда она меня схватила за прокушенное плечо, зашипела от боли.

- Моя девочка, - бормотала она, – нашлась!

Женщина тихо всхлипывала, сглатывала слезы, то и дело промокала их платком, и черная краска, которой она подкрашивала ресницы, тоже потекла, размазалась уродливыми пятнами вокруг пронзительно-синих глаз – таких же, как у Тибриуса.

- Послушайте, - выдавила я, - мне кажется, вы ошиблись.

Герцогиня попыталась улыбнуться, но получился вымученный оскал.

- Девочка, мое сокровище…

- Да ну с чего бы мне быть вашим сокровищем, - буркнула я.

Женщина вздохнула и погладила меня по щеке – мягко, нежно… но я бы предпочла, чтобы так меня гладил Винсент, а не эта совершенно незнакомая мне дама.

- Ваш наставник представил мне неоспоримые доказательства того, что именно тебя подбросили на порог деревенского дома, - сказала она, все еще заглядывая мне в глаза.

- И… какие же?

- Пеленки. Пеленки с нашим гербом, - она всхлипнула и судорожно выдохнула, - та женщина… она их, оказывается, хранила как приданное своей дочери. Дорогое белье не выбрасывают… Ильсара. И она же рассказала мастеру Бристу, что именно тебя она нашла в этих пеленках. Моя бедная девочка! Сколько ты натерпелась…

Я уставилась на нее. Ну не может же быть этого! Просто не может!

- Подождите… не знаю, как вас зовут, герцогиня…

- Мама, я твоя мама, - запинаясь, подсказала она и схватила меня за руку. Как назло ,именно там, где кожа была свезена кандалами.

- М-м-м… - я споткнулась об это, казалось бы, самое простое слово. Я не могла его сказать этой женщине.

- Так вы… Вы правда уверены в том, что я… и Тибриус… и вы…

- Ты - моя дочь, - твердо повторила она, - теперь, когда я смотрю на тебя… Ты – вылитая я двадцать лет назад. Вот, посмотри.

Она засуетилась, достала откуда-то медальон на цепочке, раскрыла его и подала мне. Там оказалась миниатюра, где была изображена… Ну, не я, конечно. Но девушка, очень на меня похожая. Те же глаза, тот же нос, те же скулы. Великие Все!

В груди стремительно разливалось пламя, грозящее перерасти в бушующий вихрь. Неожиданно, н-да. Герцогиня! Оказывается, я – герцогиня, вернее, была бы ей, если бы не частица духа Пробуждения, во мне застрявшая!

Взгляд, помимо воли, скользнул к ухоженным белым рукам этой женщины. Вот она, сидит передо мной, такая самодовольная, холеная… А на что мои руки были похожи, когда я сюда попала? На что я была сама похожа? На чучело огородное, которое ночевало в амбаре, чтобы не замерзнуть.

Внутри меня словно кислотой обожгло, и я вдруг вспомнила, о чем говорила Альберту, Габриэль и Аделаиде. О том, что, если встречу свою мать, то плюну ей в лицо.

… Не получилось.

Я просто струсила - как это, плеваться в герцогиню, в такую красивую, словно с картинки? Крестьянки не плюют в аристократок, они им кланяются. Это мне вбивали в голову всю мою жизнь.

И поэтому я просто замерла, сидя на кровати, а госпожа герцогиня все стояла на коленях, вцепившись мне в руки, и смотрела… Так смотрела, как будто хотела сожрать одними глазами, впитать меня в себя, поглотить.

Это было так странно. Я мечтала, что моя мать будет печальной принцессой, запертой в башне, а оказалось, что это уверенная в себе женщина, герцогиня, которая не нуждалась ни в чьей жалости – равно как не нуждалась и во мне. И, верно, поэтому я ощутила разочарование.

- Я все понимаю, - шептала она, а у самой - глаза побитой собаки, - тебе нужно время… Чтобы свыкнуться. Но я больше не хочу тебя терять, и без того уже потеряла сына.

Вот эти ее слова и вернули меня к действительности. Потеряла сына? Тибриуса, что ли? Но ведь…

- А что с сыном?

Герцогиня мотнула головой.

- Он… наказан. Сильно наказан, доченька. Не знаю даже, что будет с ним дальше.

- И вы, мать, так спокойно об этом говорите, - подозрительно прищурилась я, - это ж наследник. Или уже нет?

- У меня есть еще дети, - прикусила губу, глядя уже куда-то сквозь меня, - еще двое. Не отмечены никем из духов. А вы, вы с Тибриусом, первенцы…

- Мы с Тибриусом – первенцы, - пробормотала я.

Все это никак не желало укладываться в голове. Так, мешанина цветных лоскутов. Я – сестра Тибриуса ар Мориша. А ведь он меня ненавидел так сильно, что отдал хоршам. Интересно, наша дорогая мамочка об этом знает? Покосилась на нее. Нет, ничего не понять. Но видно, что очень и очень взволнована.

- Вы – моя первая двойня, - подтвердила герцогиня и всхлипнула, - потом я родила еще… Но сейчас не это важно, моя девочка.

- А что – важно?

И, не давая ей опомниться, все же произнесла, медленно, тяжело роняя каждое слово:

- Важно то, почему я оказалась в деревне, не так ли?

- Да, наверное… - я увидела, что она смутилась, даже румянец на щеках проклюнулся, - можно, я сяду рядом с тобой?

- Почему нет, - выдохнула я.

По-прежнему невозможно принять все это. Великие Духи, я – родная сестра ар Мориша. А ведь он мне чуть ли не подол задирал, грозился по кругу пустить. Полный раздрай в мыслях, не понимаю, как быть дальше, как себя вести…

Тем временем герцогиня поднялась и осторожно примостилась на краешке моей кровати, по-прежнему не отпуская моих рук. Для нее почему-то было важным, держаться за них.

- Это не самая приятная история, - начала она, но я ее перебила.

- Вся моя история не самая приятная, герцогиня. Я бы сказала, что, только здесь она чуть-чуть выправилась, да и то, к сожалению, это не ваша заслуга.

Она покачала головой, глядя на меня так горестно, что мне стало чуточку стыдно за свою черствость. Наверное, я должна пожалеть эту женщину? Все-таки она была уверена в том, что потеряла дочь… Но кто пожалеет меня?

- Ты не хочешь называть меня матерью, - тихо проговорила она и всхлипнула.

- Так вы все для этого сделали, - ответила я и мысленно себя поздравила. Это вместо плевка. Она ведь заслужила, правда?

- Хорошо, - мягко сказала она, - это твое право, я все понимаю. Но моей вины в том, что тебя подбросили в деревню, нет.

- Рассказывайте, пожалуйста. Вы же видите, я не в самом лучшем состоянии, и уже устала. – Я откинулась головой на деревянное изголовье кровати.

И она рассказала. Тихим, мягким голосом, постоянно заглядывая в глаза, так, что мне под конец сделалось совестно. Наверное, она и в самом деле не была так уж виновата. Возможно, зря я ей наговорила гадостей.

А дело обстояло так.

- Меня выдали замуж в шестнадцать лет за герцога. Он был как раз на сорок лет старше, я была уже третьей женой – предыдущие две умерли, кто-то в родах, а кто-то слег с горячкой. Надо сказать, не слишком приятно все это было, ложиться в постель с человеком, которому под шестьдесят. – она задумчиво качнула головой, взгляд затуманился. Герцогиня вспоминала. А я подумала о Габриэль, которая с радостью уехала в замок Бреннен, лишь бы не выходить замуж… вот так же.

- Муж все ждал детей, но не получалось. Ни через год, ни через два, ни через три. Кажется, он меня ненавидел за это… А мне было все равно. Для меня жизнь закончилась. Его роскошный замок стал склепом. И ведь неправду говорят, стерпится – слюбится. Если человек противен, то никогда не стерпится и не слюбится. Муж мой… частенько бывал в разъездах, и однажды, когда его не было дома, на ночлег в замок попросился наемник. О, он не был так же молод, как я, но был сильно моложе моего мужа. И тогда я подумала о том, что вряд ли когда еще узнаю, каково это – любить крепкого, сильного мужчину. Я сама пришла к тому, чьего имени так и не узнала ,и впервые за все эти годы мне было хорошо… А утром он уехал. Не знаю, что с ним сталось потом, но… Кое-что он оставил мне на память.

Я смотрела на блестящие черные локоны, закрученные пружинками, и уже не знала, что и думать. Поразительное легкомыслие – и одновременно безумная храбрость, вот так, в отсутствие мужа, лечь с незнакомцем.

Герцогиня посмотрела на меня с легкой улыбкой.

- Мой муж не был дураком, сразу сообразил, что тут что-то не вяжется. Не буду говорить, сколько унижений я вытерпела… Но, кажется, он понимал, что сам не может зачать наследника, и поэтому, когда родилась двойня, распорядился оставить мальчика, а девочку… утопить.

- Какой добросердечный человек, - не удержалась я.

- Ему не нужна была девочка, как я ни умоляла, как ни ползала перед ним на коленях. Он мне сказал, что наследника, так и быть, оставит, и даже назовет своим, но никак не дочь. Все, что я успела сделать – подкупила повитуху, чтобы она тебя вынесла из замка и растила сама. Но, видно, повитуха решила иначе, подбросив тебя на чей-то порог.

- А почему вы даже не спросили у нее, кому она меня оставила?

- Я ее больше не видела живой, - глухо ответила герцогиня, - думаю, мой муж… В общем, так твой след затерялся навсегда.

- Подождите, - я подобралась в кровати, - а как же… другие ваши дети?

- Они от моего второго мужа, - ровно сказала женщина, - первый умер очень быстро. Наверное, от сердца. Или еще от чего.

Мы помолчали. Было что-то в рассказе герцогини, что меня зацепило, пустило острые коготки в душу и теперь царапалось там. И по-прежнему я не могла разобраться в себе. Должна ли я ее жалеть? Посочувствовать? Наверное, это тяжело, когда умирает ребенок, и еще тяжелее – вот так, столько лет гадать, жив ли он.

А она сидела безмолвно, жалкая, заплаканная, до боли сжимала мои пальцы, и в эти мгновения вдруг обрела сходство с той самой придуманной мной мамой, печальной и светлой, которая любила меня и жалела.

- Послушайте, - сказала я, - вы ведь… понимаете, что я не могу вот так, прожив всю жизнь без вас, внезапно почувствовать дочернюю любовь.

- Я понимаю, - она кивнула, - но мне хочется хотя бы не быть тебе врагом. Ты простишь меня?

- Не за что прощать, - буркнула я, чувствуя, как горло сжалось в спазме.

- Я буду в замке еще несколько дней, мне позволили… Ты… не будешь против, если я навещу тебя еще? Вот, так уж получилось, что оба моих первенца в замке Бреннен, и оба страдают.

- А Тибриус-то чем страдает? – фыркнула я.

Мне показалось, что женщина вздрогнула всем телом.

- Мне уже рассказали, что он натворил, - голос прозвучал едва слышно, - он наказан. И я ничего не могу с этим сделать, потому что сноходцы более не принадлежат семьям.

***

Альберт пришел, когда за окном совсем стемнело. Он уже не первый раз дежурил вот так, всю ночь. Кодеус Клайс решил, что меня нужно охранять даже в лекарских палатах – там, где я оставалась вынужденно одна. Иногда на соседней кровати оставался мастер Брист, и тогда сна почти не получалось, он всю ночь рассказывал мне истории. Пару раз приходил и сам глава замка, он устраивался на кровати так, чтоб сидеть, вытянув ноги, и всю ночь молча читал книгу. Альберт всегда приносил мне что-нибудь – румяный и пахнущий горячей сдобой пирожок, или воздушное печенье в красивой обертке, или коробочку с зефиром. Жаль, но я ела и почти не чувствовала вкуса. В такие моменты почему-то особенно остро хотелось видеть на месте Альберта совсем другого мужчину.

Вот и сегодня он пришел и торжественно вручил мне картонную коробку с печеньем. Окинул придирчивым взглядом, спросил коротко:

- Как ты?

Картон под пальцами был чуть шершавым, приятным наощупь и еще хранил тепло рук Альберта. Хороший он, этот Альберт, что бы там про него не говорил мастер Брист. Никто, пожалуй, кроме него не смотрел на меня с таким искренним сочувствием и пониманием, словно прочел мои самые-самые сокровенные мысли, и мысли эти не казались ему неправильными или противными.

Я улыбнулась через силу. Встреча с «любимой мамочкой» отняла все силы, в голове до сих пор сумятица, на сердце – раздрай и хаос. Я одновременно и жалела герцогиню, потому что она и в самом деле не была виновата в происшедшем, и продолжала злиться, в груди словно битым стеклом насыпали. Так ломко, хрустко и больно. Я была зла даже не на нее, а на все мироздание, на духов, за то, что так со мной обошлись.

- Я уже все слышал, - объявил Альберт, усаживаясь на соседнюю кровать, - ну и как прошло?

Пожала плечами.

- Если ты о герцогине, то я не знаю, что тебе сказать. Мне до сих пор не верится, и я не знаю, как со всем этим быть.

Я все же открыла коробку, внутри оказалось нежное песочное печенье, присыпанное орешками. Интересно, откуда Альберт все это берет? Он так часто покидает Бреннен?

Альберт улыбался, на меня глядя, и эта улыбка его, совершенно кривая и неправильная, казалось мне чуть ли не самой красивой в мире.

- Ну, в любом случае, иметь в мамочках герцогиню куда лучше, чем вообще не иметь мамочки, - добродушно сказал он, - у тебя теперь денег полно будет. Купишь себе платья красивые, туфельки, украшения… что вы там еще себе покупаете.

- Это ж надо в город идти, - пробурчала я, жуя печенье.

- Съездим, все вместе, - заверил Альберт, - но, чтоб ты окончательно поверила в нашедшуюся мать, я тебе вот что расскажу.

Я насторожилась. Ох, этот интригующий тон!

- Помнишь, мы стояли у аудитории Шиниас? Ты, я, Габриэль и наш недогерцог? – я кивнула, слушая, - я еще тогда посмотрел на вас с ним и подумал, что вы как-то подозрительно похожи. Да, еще тогда, Ильса. И я решил, что такого не бывает случайно. Приложил некоторые усилия, раскопал, что женщина, принимавшая роды у нашей герцогини, как-то внезапно умерла из-за перерезанного горла. Это тоже показалось мне любопытным. Ну и, наконец, когда все заговорили о том, что твой дар идеально совместим с даром ар Мориша, и они дополняют друг друга… вот знаешь, такое часто бывает у близких родственников. Когда ар Мориш вернулся без тебя ,весь в слезах и соплях, и клялся, что сделал все, что мог… Знаешь, я ведь понимал, что он действительно сделал все, что мог, чтобы ты не вернулась… В общем, когда мне сказали, что тебя нашли уже в замке, искусанную и едва живую, я подумал, что имеет смысл приложить еще некоторые усилия и пошел к Бристу. Вот так наставник и поехал выяснять, кто и когда тебя подбросил той злобной бабе.

Он умолк, выжидающе глядя на меня. А я… ну надо же! Обычный парень, единственный из всех, заметил наше с ар Моришем сходство. Просто поразительно.

Откашлявшись, я проговорила:

- Даже не знаю, как тебя благодарить. У меня, правда, нет опыта, как это – быть герцогиней. Но в любом случае меня теперь никто не назовет свинаркой.

Альберт помрачнел, нахмурился.

- Да уж, никто.

- Как… его наказали? – спросила я через силу, - снова выпороли?

Парень дернул щекой.

- Нет, Ильса. Ар Мориш теперь – замковый раб. Все, как положено: в ошейнике и на цепи. Знаешь, какое преступление считается самым тяжким для сноходцев?

Я промолчала. Услышанное ломало хрупкие грани моего мира, в котором герцоги были неосягаемы и могли вытворять, что угодно.

- Предательство, - выплюнул Альберт, - вот самое тяжкое преступление для сноходца. Предать напарника, бросить его в Долине сна. Намеренно бросить, Ильса.

В палате повисла тишина. Я совсем растерялась. Нет, конечно же, ар Мориша надо было как-то наказать, чтоб больше неповадно. Но так?

- И это… надолго? – одними губами спросила я.

- До самой смерти, - твердо ответил Альберт, - а надолго или нет – как повезет.

…Потом я легла спать. Краем глаза я видела, как Альберт тоже улегся, укрылся шерстяным одеялом. Он задул свечу, и в палате стало совсем темно, только прямоугольник окна чуть светлел. Ночь была безлунной.

Я, стараясь не шуметь, ворочалась в постели. Сон не шел – слишком всего за один день. Ригерт Шезми, внезапно нашедшаяся мать… Мысли против моей воли крутились вокруг герцогини. Почему я так злюсь на нее? Она мало в чем виновата. Ей хотелось кусочек счастья. Вот она и урвала его у проезжего наемника. В том, что все так получилось со мной, виноват был только один человек, да и то, он был давно уж мертв.

Я пыталась представить, как мы с матерью будем подругами – и не получалось. Не чувствовала я к ней ни толики тепла. Вот к той, придуманной мной печальной принцессе – чувствовала. А к герцогине – увы. Наверное, и не нужно себя заставлять кого-то любить? Любовь приходит сама, не спрашивая. В нашем с герцогиней случае такое вряд ли случится… что ж. Наверное, любить необязательно. Можно ведь просто поддерживать какие-то отношения, пусть и самые поверхностные. Иногда обсуждать погоду. Или последнюю моду на кружева.

Так, незаметно, я сползла в сон, но он оказался отвратительным. Мне мерещилось, что старый и страшный мужик орет на меня: «утопить!», и меня с размаху швыряет в холодную воду, и я все вижу из-под мутноватой воды. Вместо лица – расплывчатое пятно, оно берется рябью… А я задыхаюсь, легкие жжет, и не могу вдохнуть, потому что вдохнуть – значит умереть.

- Ильса.

Я с криком оттолкнула от себя кого-то.

- Ильса, не бойся, это я! Ну, что ж ты? Кошмары снятся?

Это был Альберт. Он обхватил меня за плечи, встряхнул, заглядывая в лицо. Я потерла глаза. Да, пропади все пропадом, кошмары. Немудрено, после всего рассказанного герцогиней.

- Ты плачешь, - он провел пальцами по щеке, - не надо, Ильса. Сейчас что-нибудь придумаем.

Я не успела возразить, когда Альберт пересел ко мне на постель, а затем и вовсе вытянулся на ней.

- Давай, иди сюда, - усмехнулся, - да не бойся, так тебе лучше будет. Знаешь, вдвоем не так страшно.

Кровать была широкая, вдвоем мы отлично поместились. Я положила голову на руку Альберта, чувствуя под щекой упругие мышцы, и он укрыл нас одеялом.

- Все, спи, - прошептал, - закрывай глаза и спи. Вот увидишь, кошмаров не будет.

Я невольно всхлипнула и, вынырнув рукой из-под одеяла, погладила его по колючей щеке.

- Спасибо тебе. Ты – единственный, кто ко мне относится так и ничего не требует взамен.

- Единственный ли? – в голосе Альберта появилось колючее ехидство.

Я промолчала.

Но, надо отдать должное, рядом с Альбертом засыпалось куда лучше. У него было горячее и тренированное тело, я повернулась набок, прижалась к теплому боку спиной.

Стало спокойно и уютно. И воспоминание о кошмаре попросту утонуло в этой приятной жаркой тьме.

Снилось… что-то очень странное. Очень горячее и совершенно неприличное. Я не видела в деталях, но знала, что рядом со мной Винсент. Его руки выписывали огневеющие узоры по телу, а я… я знала, что на мне нет ничего, но при этом не было страшно. Скорее, любопытно и о-очень приятно. Еще приятнее, чем когда мы целовались в тайном тоннеле замка.

Я закрывала глаза, во сне, и чувствовала каждый поцелуй – на шее, и ниже, и еще ниже. Что он со мной делал, что я таяла в его руках? Уверенные касание на внутренней стороне бедра, и его пальцы… там. И медовая тяжесть как будто стекает вниз живота, скручивается спиралью. Я задыхаюсь, мне хочется кричать от переполняющих новых ощущений. И в тот миг, когда мой сон взрывается сладким удовольствием, я чувствую на горле жесткие пальцы. Винсент… Он зол, хмурится, глаза поглотила тьма. Но все равно красивый… Мой. В следующий миг, я еще не успела отдышаться, он впивается в мои губы, целует жестко, грубо, как будто его цель – просто быть во мне, стать частью меня. Но даже это, как ни странно, приносит наслаждение, и там, во сне, я отвечаю на этот поцелуй, я тянусь к Винсенту руками, чувствую под ладонями сильное тело. Он отрывается от меня, дышит тяжело и рвано.

- Почему ты в постели с другим? – шипит, - кто я для тебя, Ильса?

…Утреннее солнце заливает лекарскую палату. Я жмурюсь, одновременно понимаю, что в кровати совершенно одна. Альберт ушел.

И больше мне ничего такого не снилось, ни разу. Я валялась на больничной койке, по оконному стеклу барабанили первые осенние дожди. Горькие снадобья, алчные взгляды Фелиции, от которых хотелось закутаться с головой в одеяло, по ночам – зыбкий, мутный сон без сновидений, но с пониманием, что рядом обязательно дежурит кто-то из наставников или Альберт. Меня по-прежнему навещали Габриэль и Аделаида. Габриэль обязательно приносила мне книги, много книг, никогда в жизни я не читала столько, сколько в те два месяца, проведенные в лекарских палатах. Аделаида принесла шерстяные нитки и учила меня вязать на спицах, так что к концу своего невольного заточения я связала всем друзьям по теплому шарфу. И еще один, но не для себя – а для того, кого не видела так давно, что к собственному ужасу начала забывать, как он выглядит.

Вот так и получалось, что тоска по Винсенту никуда не делась, но сам он исчез и больше не появлялся. Вечерами я пыталась восстановить в памяти его облик, но уже не получалось, и вместо лица осталось непонятное расплывчатое пятно. Место, которое он занимал в моей душе, постепенно заполняла ледяная, высасывающая все силы пустота. И как бы хотелось его увидеть еще хоть разочек, прикоснуться ладонью к гладкой щеке, повиснуть на шее, уткнувшись носом в плечо! Многое бы отдала за это. Но что-то безжалостно подсказывало, что Винсента я больше не встречу, и от бессилия что-либо изменить хотелось выть и царапать ногтями стены.

Пару раз я думала и о том, что я должна отправиться в Долину Сна и найти его там. Но сама я ходила, придерживаясь за стену – такая слабость была во всем теле. Какое уж тут путешествие в столь опасное место, как Долина? А позже… я поняла, что смирилась. Если Винсент был жив и не пришел ни разу, значит, не так уж я ему и была нужна. Или его все-таки убил Дух. Темнота в душе разрасталась, пятная чернильными щупальцами все то светлое, что еще оставалось в памяти.

Мне в самом деле было плохо, даже несмотря на то, что полукруг из глубоких колотых ранок от зубов хорши наконец затянулся розовенькой кожицей.

Несколько раз меня навещала герцогиня ар Мориш, которую, как я выяснила, звали Изабель. Я так и обращалась к ней, язык не поворачивался называть ее мамой.

Она придвигала себе стул, садилась рядом и, снова глядя на меня так, словно хотела поглотить глазами, заводила разговор о какой-то совершенной чепухе, как-то: о том, какие приемы устраивают в замке ар Мориш, о том, как она выбирает ткани для пошива платья, об украшениях… Правда, об украшениях я слушала с удовольствием. Закрывала глаза и представляла себе груды сверкающих камней – изумрудов, редких звездчатых сапфиров, рубинов, бриллиантов… Это была заслуга Винсента, в том, что я вообще понимала, о чем идет речь.

Изабель была пустоватой женщиной, как мне казалось, либо же она просто не решалась говорить со мной о вещах более серьезных, чем фасоны оборок на юбке. Еще она не была лишена тщеславия, по крайней мере, с удовольствием рассказала парочку эпизодов из своей жизни, когда за ней волочились вельможи. Такое внимание очень ей льстило, особенно учитывая ее статус добродетельной и замужней женщины. И, возможно, все эти повествования повергали бы меня в благоговейный трепет, встреться мы раньше – тогда, когда я не знала ничего иного, кроме тяжелой работы в огороде и ухода за скотиной. Но встретились мы с Изабель уже после того, как меня учил Князь Долины, и теперь я очень ясно видела разницу между тем, что рассказывала Изабель и тем, что излагал Винсент.

Винсент пытался научить меня видеть и понимать чуточку глубже, чем это, по-видимому, принято у женщин высшего круга, да и у женщин вообще. Мысли Изабель – то ли в силу полученного воспитания, то ли в силу ее врожденных талантов, дальше тряпок и несчастных ухажеров попросту не шли. Потом она уехала, сказав, что вынуждена вернуться в имение. Двое других детей ждали ее там. На прощание она погладила меня по волосам и осторожно приложилась губами к щеке.

- Знаешь, - сказала она, - мне жаль, что Духи отобрали у меня двух первенцев. Мне жаль, что все получилось именно так, и ты вряд ли назовешь меня матерью когда-либо. Но мы все в руках Духов, милая, и все, что нам остается – просто положиться на их волю.

Я вздохнула, посмотрела на ее красивое личико – все еще очень красивое, Изабель могла дать фору любой молоденькой красотке. А мне герцогиня представилась дорогой фарфоровой куклой: изысканная оболочка и пустота внутри.

- Не печальтесь, - пересилив себя, я все же погладила ее по руке, - вы жили столько лет без меня, так что мое внезапное появление уже ничего не изменит. Тем более, что во мне – дух Пробуждения, а у вас есть еще дети.

- Да, - задумчиво сказала она, глядя сквозь меня, - ты права, деточка…

Наверное, где-то там она уже видела, как вернется к себе в замок, как будет обнимать тех двоих детей, с которыми она прошла весь путь материнства от самого начала. Кто я? Так, внезапно выживший ребенок, которого она похоронила в душе много лет назад. Ребенок, который ее никогда не понимал и вряд ли поймет.

Очень скоро мы расстались, и на прощание Изабель сунула мне в руки туго набитый мешочек, «чтобы я ни в чем себе не отказывала». Глупая. Сноходцы и так ни в чем себе не отказывают, у меня накопилось уже достаточное содержание, которое мне обеспечил мастер Брист. Но я не стала отказываться от этих денег, потому что чувствовала, что это – попытка откупиться от собственных злых духов.

Потом меня все же отпустили из лекарских палат, и я вернулась в нашу с Габриэль комнату. В тот же день – теплый осенний день, когда нежаркое солнце купалось в золоте кленовых листьев, единственного дерева посреди замкового двора – я спустилась вниз. После сидения в четырех стенах хотелось просто куда-то идти, с чистым небом над головой, с дорогой под ногами, уводящей вдаль… Но дороги не было, замок Бреннен позволяет выученикам ходить лишь по дорогам Сна. Была брусчатка, гладенькая, разноцветная. Были редкие адепты, тоже прогуливающиеся после обеда, а кое-кто спешил на занятия. Я побродила немного, с наслаждением вдыхая воздух, напитанный нежарким солнцем, сыростью и отголосками соленых волн, спустилась к конюшням… И увидела его.

В грязном оборванце, ворочающем вилами солому, едва ли можно было узнать блистательного Тибриуса ар Мориш. Я-то и признала его только по черным спутанным волосам и ледяным глазам, таким светлым, ярким словно топазы, на грязном и загорелом лице.

Он оглянулся, увидел меня, передернул плечами и продолжил свое занятие. А меня словно духи вперед подтолкнули, я подошла ближе. Откуда-то жила во мне уверенность, что больше ничего он мне не сделает – но уверенность эта отдавала полынной горечью и печалью. Я не желала Тибриусу такой участи, я никогда не хотела, чтоб мы стали врагами. Я была бы счастлива, если бы время можно было отмотать назад, мы бы впервые встретились в той карете, и он вел бы себя по-иному.

- Ты повидался с матерью? – тихо спросила я в спину.

Под грязной, промокшей от пота рубашкой, перекатывались тугие мышцы, но сквозь истертую ткань были видны рубцы, иссекшие спину неслучившегося герцога.

Ответом мне было тягостное молчание. Тибриус даже не обернулся.

- Ты… знаешь, что и сам не совсем герцог, и я твоя родная сестра? – я невольно заговорила громче.

Он передернулся, как будто увидел перед собой или вспомнил какую-то совершенную дрянь.

- Почему ты бросил меня умирать в Долине? Ты ведь задумал это с самого начала? Не стыдно тебе, бросать беззащитную девчонку на съедение тварям? – говорить об этом было тяжело, каждое слово застревало в горле, а потом падало, словно камень.

Я поняла, что дрожу. И снова переживала былое: мелово-белые лица хорш, их зубастые пасти и обсидианово-черные глаза, непостижимо прекрасные в своей жути.

Мой брат… Я только сейчас обратила внимание, что под волосами у него на шее – грубый кожаный ошейник, пристегнутый к длинной цепи, а цепь ,в свою очередь, закреплена на конце вбитого в землю колышка. В деревне так оставляли коз пастись, иногда они умудрялись выдернуть колышек и убежать, а иногда наоборот, могли намотать на него веревку и были вынуждены топтаться на одном месте.

Тибриус ар Мориш, так ни разу и не обернувшись, отставил вилы, прислонив их к стене, а сам ушел внутрь конюшни, старательно прикрыв за собой дверь. Захлопнуть ее не позволила цепь, протянувшаяся следом как гадюка.