1. Двумя месяцами ранее

Я уже проснулась, но еще не открываю глаза. После операции мне велено больше спать, и даже если я просыпаюсь рано, я не спешу вставать или разговаривать.

У меня отдельная палата — почти роскошная, с телевизором, холодильником и даже с диваном. Диван — для гостей, по ночам на нем спит мама.

Сейчас я слышу ее голос за дверями. Там и папа, и мой лечащий врач и подруга родителей Светлана Аркадьевна Васильева. Папа тоже работает в этой больнице. Он — один из лучших мануальных терапевтов города. А еще он — отличный диагност. И травник. Да-да, именно травник, хотя считается, что это понятие несовместимо с официальной медициной.

Дома мы зовем его «знахарь» — умение лечить передалось ему по наследству, от моего дедушки. И думаю, даже если бы он не поступил в свое время в медицинский университет, он всё равно бы лечил — только, возможно, другими средствами. Этот дар передается из поколения в поколение. Надеюсь, он когда-нибудь проявится и у меня. Хотя пока не проявился.

Но об этом за пределами дома мы стараемся не говорить.

Дверь приоткрыта, и хотя они разговаривают в коридоре, я слышу каждое слово. Вот только слова по большей части непонятны — куча медицинских терминов, которые я пропускаю мимо ушей. Когда переходят к диете, воспринимать информацию становится чуть проще. Бульоны, каши. Терпеть не могу каши на воде. Но ничего не поделаешь — диеты редко бывают вкусными.

— Да, между прочим, — голос Светланы Аркадьевны чуть понижается, но я всё равно его слышу, — вы могли бы сами мне сказать, что Наташа вам не родная. Я понимаю — такое хочется сохранить в тайне, но мне-то вы могли довериться. Во время операции это могло оказаться важным.

Я мигом избавляюсь от остатков сна. Приподнимаюсь. Натягиваю халат, с трудом попадая в рукава.

Я — не родная? Слёзы наворачиваются на глаза. А где-то глубоко внутри одновременно вскипают страх и ярость. Да как они могли такое от меня скрывать? Восемнадцать лет вранья. Зачем?

И робкая надежда, что слова Васильевой — не правда.

Я встаю, пересекаю комнату, распахиваю дверь. Да как они после этого смогут посмотреть мне в глаза? Как оправдаются?

Но оправдываться никто не собирается. Родители даже не отводят взгляды. Они смотрят прямо на меня. Но в глазах их я не вижу ни раскаяния, ни ласки. Они оба смотрят на меня с ужасом! С ужасом, который я могу объяснить только одним — для них слова Светланы Аркадьевны стали таким же шоком, как и для меня. Они тоже не знали, что я — не родная!

Им меня подбросили! Я — кукушонок!

Я уже дома. Вернее, в той квартире, которую за восемнадцать лет привыкла считать своим домом. Из больницы меня выписали в ускоренном порядке — я всё время плакала и истерила. Васильева посчитала, что дома я быстрее успокоюсь.

Но она ошиблась. Здесь каждая вещь напоминает о детстве, которое на самом деле должно было бы быть не моим. Вот плюшевый мишка, которого мама подарила мне на первый — пятилетний — юбилей. А должна была бы подарить не мне, а совсем другой девочке. А вот модель парусника, которую мы с отцом склеили, когда я пошла в первый класс. Стал бы он что-то клеить со мной, если бы знал, что я — чужая?

— Ты не могла ошибиться? — мама цепляется за соломинку.

— Да какая ошибка? — вздыхает Светлана Аркадьевна. — Судя по группе крови, она никак не может быть вашей дочерью. Ты извини, Лариса, я не знаю, что сказать — первый раз сталкиваюсь с такой ситуацией.

— Но можно, наверно, сделать еще тест ДНК?

— Можно, — соглашается Васильева. — Только вряд ли это что-то изменит. Хотя вам все равно придется его сделать, когда вы будете искать свою дочь.

Меня коробит от этих слов — «их дочь». А я — не их! Конечно, вряд ли они разлюбят меня в один день, но так, как раньше, уже не будет!

— Тихо! — шипит мама. — Наташенька только-только уснула.

Не удивительно, что я совсем на нее не похожа. Она — миниатюрная блондинка с голубыми глазами. Я — зеленоглазая шатенка на целую голову выше нее.

Я реву, укрывшись одеялом. Как так могло получиться? Ошибка врачей в роддоме или чей-то умысел? И где мои настоящие родители?

Вопросов много, и я прокручиваю их в голове вместо слоников или овечек и засыпаю.

— Наташка, хватит дрыхнуть! — уже утро, и мама распахивает шторы и улыбается. Она старается показать, что в наших отношениях ничего не изменилось, хотя и я, и она знаем, что это не так. — Опоздаешь на лекции!

Я послушно встаю, завтракаю. Вернее, пытаюсь завтракать, но еда не лезет в горло. Я вообще, когда нервничаю, есть не могу.

Мама уже не улыбается.

— Натусик, ну хватит реветь! Да, кое-что случилось, но это не повод раскисать. Возможно (ты слышишь, я говорю — всего лишь возможно!) мы не твои родители. Но это не значит, что мы перестали тебя любить. Ты при любых результатах тестов останешься нашей дочкой. Ты понимаешь это?

Я киваю. Я тоже так решила для себя — они всё равно мои родители. Пусть и не по крови. Но от этого почему-то не легче.

Я выхожу из дома, но иду не в университет, а в кино. Слушать лекции в таком состоянии решительно невозможно. Больничный еще не закрыт, и у меня есть законные основания не появляться на занятиях.

В кино я иду не просто так — я иду на конкретный фильм. В «Художественном» идут «Замерзшие сердца», где главную мужскую роль играет Данила Сазанов — актер, в которого я влюбилась еще в десятом классе.

Это было похоже на сумасшествие — я увидела его по телевизору в паршивом сериале и сразу поняла, что вот он — мужчина моей мечты. Влюбчивой я себя никогда не считала и не понимала подруг, с завидной регулярностью выбиравших себе кумиров из числа актеров, певцов, спортсменов. Они подписывались на инстаграммы «звезд», забрасывали их сообщениями, наивно надеясь на ответы. Мне казалось это глупым и смешным.

Но когда в моей жизни появился Данила, я ко многому стала относиться по-другому. Я тоже часами зависала на его страничках в социальных сетях, лайкала и комментировала фотографии, которые он выкладывал, и скачивала на компьютер фильмы с его участием.

В отличие от подружек, ответа от Сазанова я не ждала. Что он мог написать сопливой школьнице? Да и вообще — на сообщения фанатов наверняка отвечал не он сам, а какой-нибудь администратор. Нет, я не искала его внимания в интернете. Я хотела познакомиться с ним наяву.

Я жадно проглатывала все его интервью. Выписывала в тетрадку всё, что он говорил о женщинах, пытаясь нарисовать портрет той, которая могла бы его поразить. Однажды он обмолвился, что ему симпатичны девушки с длинными волосами, и я перестала делать короткую стрижку. Он сказал, что ему нравятся традиционные семейные ценности, в числе которых назвал и невинность невесты, и я порадовалась, что не переспала с одноклассником Степкой, который давно уже подбивал ко мне клинья. Несколько раз в неделю я занималась в тренажерном зале и в танцевальной студии (Даниле нравились стройные девушки, умеющие танцевать) и была полна решимости произвести на него неизгладимое впечатление при нашей встрече.

Действовать я хотела через конкурс красоты. Сазанов должен быть членом жюри на «Петербургской красавице». А значит, я должна туда попасть. Я уже выиграла конкурс красоты на своем инязе, оставался лишь один этап — университетский конкурс, победа на котором гарантировала участие в конкурсе городском. А там — держись, Данила Сазанов, ты увидишь девушку своей мечты.

Я устраиваюсь в середине почти пустого зала и отключаю телефон. После пяти минут рекламы начинается фильм. Сазанов, как обычно, хорош — гораздо лучше самого фильма. Даже обидно за него становится — ему бы в Голливуде сниматься.

Но в этот день даже самый гениальный фильм не смог бы отвлечь меня от невеселых мыслей. Есть ли шанс найти моих настоящих родителей? Должна ли я сменить фамилию, если мы их найдем? Всё во мне протестовало против этого.

Я всегда гордилась, что я — Закревская. Род отца был старинным, дворянским. Конечно, за годы советской власти в него влилось немало рабоче-крестьянской крови, но порода до сих пор была видна. Среди Закревских были герои отечественных и мировых войн, полководцы, министры и, конечно, врачи.

Когда я думала о «Петербургской красавице», то представляла, как выйду на сцену, и ведущий объявит «Наталья Закревская». И жюри сразу отметит мою аристократичную, благородную красоту. И Данила непременно запомнит — «Закревская».

Теперь об этом думать почему-то не хочется. И участвовать в конкурсе — тоже. И даже мысль о встрече с Данилой совсем не греет. Что я смогу ему сказать, если он захочет познакомиться поближе? Я сама не знаю, кто я такая.

Я шмыгаю носом, хотя сцена на экране почти юмористическая. Бросаю тоскливый взгляд на Сазанова, поднимаюсь и выхожу из зала.

После выхода из кинотеатра я не сразу иду домой, а еще пару часов гуляю по Невскому — чтобы мама не удивилась, почему я так рано вернулась из универа.

Пытаюсь сообразить, что я должна делать в сложившейся ситуации. Сама по себе я вряд ли что-то могу предпринять. Тут у папы гораздо больше возможностей. Он — известный врач, профессор, у него куча знакомых и друзей. Наверняка, он сможет найти в роддоме документы с данными девочек, которые родились в ту же ночь, что и я. Ведь именно с кем-то из них меня тогда перепутали.

Оказалось, что родители уже подумали о том же. Не успеваю я переступить порог квартиры, как мама спрашивает:

— Натусик, поедешь с нами в Москву? Мы собираемся поговорить с Никитой Степановичем.

Никита Степанович Закревский — родной дядя папы. Как раз в роддоме, где он был тогда главврачом, я и появилась на свет. Родители специально приехали из Петербурга в Москву, чтобы роды прошли под наблюдением самых лучших врачей. Нечего сказать, понаблюдали!

У дяди Никиты — тоже фамильный дар целительства. Он вообще оригинальный человек.

— Может быть, Наташе лучше остаться дома? — предполагает папа. — Она и так много пропустила из-за болезни.

Я фыркаю и иду собирать вещи.

— Девочки, только вы не нервничайте, ладно? — всю дорогу до столицы успокаивает нас папа, и при этом руки его, лежащие на руле, заметно дрожат.

— Я его просто затряхну, и всё, — почти спокойно сообщает мама. — Это была его идея — с московским роддомом, меня бы устроил и питерский. Помнишь, каким соловьем он тогда заливался?

Сейчас дядя Никита уже не практикующий врач. Вернее, практикующий, но в свободное от основной работы время. Он занимает важный пост в министерстве здравоохранения. Птица высокого полета.

— Да я в газеты пойду! — негодует мама. — На телевидение! Если в лучшем роддоме страны такое творится, то что тогда в остальных?

Папа дипломатично поддакивает. Он знает, что с мамой лучше не спорить.

Мы приезжаем в Москву поздним вечером. Папа предлагает остановиться в гостинице — не скандалить же с академиком на ночь глядя. Но мама повышает голос, и мы едем прямо к дяде Никите.

Как ни странно, но когда он открывает двери и видит нас, то вовсе не выглядит удивленным. Будто бы он ждал нашего приезда. Мама даже бросает на папу подозрительный взгляд — неужели, предупредил? Но тот яростно мотает головой — не виновен.

Никита Степанович приглашает нас в гостиную, и мы устраиваемся на диване, решительно отказавшись от ужина и даже от кофе.

Дядя опускается в шикарное кресло с высокой спинкой. Он начинает говорить прежде, чем мама успевает выплеснуть на него свое негодование. И то, что произносит, повергает нас в шок.

— Хорошо, что вы приехали сами. А я уже хотел вам звонить.

Тут напрягается даже папа:

— Ты уверен, что мы собираемся говорить об одном и том же?

Никита Степанович вздыхает и теребит длинный белый ус.

— Наташе недавно делали операцию. А значит, определяли группу крови. Ты сам увидел несоответствие или кто-то подсказал?

Он смотрит на папу почти с любопытством. Я ненавижу его в этот момент. Неужели он знал? Знал и молчал столько лет? Прикрывал ошибку своих врачей? Но ведь папа — его племянник! Как можно быть таким жестоким?

Кажется, мама думает о том же.

— Вы знали? Неужели вы знали? — она плачет, и папа обнимает ее хрупкие плечи. — Но почему??? Какой в этом смысл?

А может, это и не ошибка вовсе? Мысли одна смелее другой лезут мне в голову. Однажды я видела фильм, где детей в роддоме подменили специально — замешаны были большие деньги. Может, дядя Никита подсунул свою внучатую племянницу какому-нибудь миллионеру? И настоящая дочь Закревских сейчас обладательница заграничных вилл и морских яхт?

— Послушай, Лариса, я понимаю, ты сейчас в шоке, но позволь мне все объяснить, — лицо академика Закревского непроницаемо словно маска.

— Что объяснить? — кричит мама. — Что вы можете нам объяснить? Вы — преступник! Если вы думаете, что я буду молчать об этом только потому, что вы — родственник моего мужа, то вы ошибаетесь. Да он и сам молчать не будет.

Папа подтверждает:

— Извини, но она права — мы обратимся в полицию. И я не хочу сейчас слушать твои оправдания. Просто скажи нам, где наша дочь? И кто родители Наташи?

Дядя Никита… Хотя какой он мне дядя?

— Если вы хотите понять, что случилось, вы должны меня выслушать.

— Должны??? — захлебывается возмущением мама. — Да это вы нам должны — и нам, и Наташке!

Академик поднимает руку — будто надеется успокоить маму на расстоянии.

— Если вы хотите знать, что случилось в роддоме восемнадцать лет назад, то вам придется меня выслушать. Эта история имеет предысторию — именно ее я хочу вам рассказать. Возможно, вы не сразу поймете, какое отношение те, давние, события имеют к вам, но прошу вас — не задавайте пока вопросы. Просто послушайте.

Как ни странно, но мама кивает, хотя я вижу, что она не намерена верить ни единому слову дяди.