15. Возвращение Кузьмича

За завтраком тетушка сообщает мне, что они с Софи едут погостить к ее двоюродному брату и пробудут там не меньше месяца.

— Мы бы и тебя, Наташенька, с собой позвали, да уж дом у него такой скромный, что, право же, тебе там будет неудобно. Да и в деревне такая скука!

Щеки кузины при этом становятся красными, как маки, а сама она столь старательно начинает изучать пшенную кашу в тарелке, будто видит ее в первый раз.

— Всё в порядке, тетушка, я понимаю, — я растягиваю губы в вежливой улыбке. — Я лучше дома побуду.

Днем они отправляются в город за покупками и возвращаются со множеством коробок и свертков. Мне так и хочется спросить, зачем в глуши, в деревне им новые шляпки и платья? Но я благоразумно не выхожу из своей комнаты, наблюдая за их прибытием из окна.

Хотя вечером не удерживаюсь от вопроса о покупках. Тетушка машет рукой:

— Да ничего почти не купили. Так, гостинцев кое-каких — ситчику на платья жене братца да их дочерям, чаю да конфет. Они живут бедно, всякому подарку будут рады.

А сама при этом думает, не обманула ли мадам Жоржетта, когда сказала, что фасоны новых платьев — самый пик моды в столице.

Переключаюсь на Софи. Но в мыслях кузины — только страх. Мне даже жаль ее становится. Каково ей — провинциальной барышне, не умеющей толком ни танцевать, ни говорить по-французски, — будет оказаться в высшем обществе Петербурга? Нет, Татьяна Андреевна решительно не понимает, куда толкает свою бедную дочь!

Ночью я опять отправляюсь гулять по коридорам, только теперь уже с конкретной целью. И снова слышу разговор тетушки с Софи. Но ничего нового не узнаю. Кузина снова плачет и просит маменьку ее пожалеть. А Татьяна Андреевна опять напоминает ей, какой богатой и знатной дамой она может стать.

А еще через день они уезжают.

— Ты же не возражаешь, Наташенька, если мы поедем в новом экипаже? — вопрошает перед этим тетушка. — Дорога не близкая, сама понимаешь. А если ты сама к Бельским или в город соберешься, так в старом-то даже сподручнее.

Я с улыбкой киваю — да, конечно, пользуйтесь.

Они обе одеты в весьма скромные платья, но не сомневаюсь, что на ближайшем постоялом дворе они переоденутся во что-то более приличное.

Тетушка целует меня, наказывает больше заниматься рукодельем и меньше ездить верхом. Кузина тоже касается моей щеки тонкими сухими губами. Она бледна и вся дрожит.

Наконец, экипаж отъезжает от крыльца, а я, махнув рукой, отправляюсь туда, куда давно уже собиралась наведаться, — на чердак.

Там полумрак и пыльно, но я героически преодолеваю препятствия в виде старых кованых сундуков и корзин с непонятным хламом. Кузьмич как-то обмолвился, что папенькины книги хранятся в небольшой каморке, окно которой выходит на аллею.

Коморку я нахожу довольно быстро, а в ней — очередной сундук, покрытый толстым слоем пыли. С трудом открываю тяжелую крышку. Так и есть — книги. Я достаю их осторожно, по одной.

И тут меня постигает разочарование — почти все они на незнакомых мне языках. Я вижу странные символы, знаки, похожие на руны. Наконец, нахожу книгу, название которой мне хотя бы понятно. «Магия Арбателя» — она написана на английском. Но, боюсь, даже ее прочитать мне будет трудно — я неплохо знаю этот язык, но на первой же странице столько слов, о значении которых трудно догадаться, что смысл текста от меня ускользает.

Эту книгу я беру с собой, как и толстую рукопись, написанную красивым ровным почерком с заголовком «Магические практики». Она написана по-русски. Быть может, ее писал мой отец.

Остальные книги складываю обратно в сундук.

В эту ночь я сплю почти спокойно.

А утром с ярмарки возвращается Захар Кузьмич. И не успеваю я выйти в гостиную, как он бросается ко мне, и я вижу слёзы у него на глазах.

— Захар Кузьмич, что случилось?

Он утирает слёзы рукавом сюртука.

— Наталья Кирилловна, значит, вы всё-таки не поехали! Вот и ладно, вот и хорошо!

Я ничего не понимаю:

— Кузьмич, ты о чём?

От волнения я перехожу на «ты» — и вовсе не потому, что считаю его ниже себя по положению. Наоборот, он — единственный близкий и почти родной мне здесь человек.

Наверно, он говорит об отборе — должно быть, Дашутка не утерпела и проболталась и ему. Но почему он так волнуется? Я думала, что он-то как раз расстроится, если узнает, что я не поехала в Петербург.

— Между прочим, ты сам говорил, что однажды я должна буду выйти замуж. Так почему бы и не за этого князя?

Он трясет головой.

— Наталья Кирилловна, да как же можно?

Я, не без труда, но всё же усаживаю его на стул. Сама подношу ему стакан воды, хотя он смотрит на это с ужасом.

— Выпей, успокойся и всё объясни.

Он делает несколько глотков.

— Ты радуешься тому, что я не поехала в Петербург, хотя там я могла бы выйти замуж за настоящего князя?

Наверно, слово «настоящий» тут не уместно. Я всё никак не привыкну к тому, что здесь все титулы настоящие.

Кузьмич машет руками:

— Нельзя вам за него замуж, Наталья Кирилловна! Никак нельзя!

— За кого? — удивляюсь я.

— За князя Елагина! Дарья сказала, Татьяна Андреевна о князе Елагине говорила. Разве не так?

Я пожимаю плечами. Да, кажется, в приглашении, которое я видела у Бельских, речь шла о каком-то Елагине. Но мне это ни о чём не говорит.

— Ты чего всполошился, Кузьмич? Ты знаешь этого Елагина? Он дурной человек?

Только этим я могу объяснить его волнение. Должно быть, он знает князя еще по тем временам, когда жил в Петербурге.

— Наталья Кирилловна, ваше сиятельство, — с надрывом говорит старик, — врать не буду — я про этого Елагина ничего дурного не знаю. Но только его дядя, от которого титул к нему перешел, был тем самым человеком, что погубил вашего отца!