23. Елагинское

Мы отправляемся в путь с рассветом. Я не прочь еще немного поспать, но Дубровина беспокоится, что мы не прибудем в имение князя к назначенному времени.

— Его сиятельство весьма ценит пунктуальность, — заявляет она, когда мы садимся в карету. — Было бы дурным тоном в первый же день визита вызвать его неудовольствие.

Кольцова, разумеется, с ней соглашается. Да и я не возражаю. Тем более, что путешествие в карете на дальнее расстояние позволяет добрать несколько часов сна.

По моему настоянию, мы берем с собой и Захара Кузьмича (он размещается на козлах рядом с кучером), и Арину. Настасья Павловна идет на это неохотно — моя горничная кажется ей недостаточно вымуштрованной для такой ответственной поездки.

В наше время мы преодолели бы расстояние между Петербургом и Елагинским за пару часов на электричке. Тут же мы прибываем к месту назначения только к обеду.

Меня укачало, и всё, о чём я мечтаю — это поскорее добраться до кровати. Кажется, Ирина Николаевна с Настасьей Павловной чувствуют себя примерно так же.

Но у ворот, ведущих в поместье князя Елагина, мы сталкиваемся с неожиданным препятствием — перед ними стоит уже вереница карет. А сами ворота почему-то закрыты.

— Да уж, — фыркаю я, — какой конфуз для любящего пунктуальность хозяина!

— Ах, милочка, всякое бывает! — пытается оправдать его Дубровина.

Но она и сама обеспокоена таким поворотом дела.

— А может, князь уже выбрал невесту, и всех остальных ждет отлуп? — я прикусываю язычок — благородная девица не должна позволять себе такие выражения. Но слово не воробей: вылетело — не воротишь. К счастью, Дубровина слишком взволнована, чтобы цепляться к словам. — Сейчас выйдет его секретарь и объявит, что вновь прибывшие барышни могут отправляться по домам.

Я пытаюсь шутить, но Настасья Павловна принимает мои слова за чистую монету.

— Верочка, это было бы ужасно! Но нет, князь не может так поступить! Это было бы слишком большим оскорблением. Уверена, сейчас нам всё объяснят.

Это делает Захар Кузьмич — он уже сходил на разведку.

— Ключ нынче утром сломался — от замка, которым ворота на ночь запирают. В имении есть другой ключ — его сейчас и ищут.

— Что же, в поместье нет других ворот? — удивляюсь я. — Можно, наверно, въехать через них?

Но Дубровина машет руками:

— Что вы такое говорите, Вера Александровна! Другие ворота для всякой челяди. А невесты его сиятельства должны въезжать через парадные!

Честно говоря, мне на такие условности наплевать, и я предпочла бы воспользоваться менее помпезным въездом — лишь бы поскорее добраться до своей комнаты. Надеюсь, хотя бы комната у каждой приглашенной будет своя.

— А может быть, князь придумал это намеренно? — высказывает предположение Кольцова. — Чтобы проверить терпение и смирение девушек?

А вот это уже больше похоже на правду. С трудом верится, что князь допустил бы такой конфуз из-за какого-то ключа.

Но Настасья Павловна с жаром возражает подруге, а мне, честно говоря, всё равно. Мне просто надоело сидеть в душной карете, и я выхожу на свежий воздух.

Замечаю, что так же поступили и другие гости. Целый цветник разнаряженных, но усталых девиц, уже собрался на лужайке. Я оглядываюсь, но кузины здесь нет.

С той же стороны, откуда прибыли мы, подъезжает еще одна карета. И вот тут из толпы стоящих в стороне крестьян (сбежались посмотреть на такой парад невест?) выскакивает бедно одетый мужичок и с протянутой рукой бросается к только прибывшему экипажу.

Но кучер еще не успел остановить лошадей, и вместо подаяния нищий получает случайный удар оглоблей. Он отлетает в сторону, и на грязной, в заплатках рубахе его вмиг появляется красное пятно.

Кто-то из дам истошно кричит, остальные в панике отступают в стороны. Ржут лошади, плачут деревенские ребятишки.

— Какой ужас! — восклицает Настасья Павловна и отворачивается. — Эти голодранцы совсем стыд потеряли! Ну, кто, скажите на милость, бросается прямо под копыта? Нужно издать закон, запрещающий им приближаться к господам!

Мне тоже хочется отвернуться — невыносимо смотреть на искаженное страданием и ставшее белым лицо мужика и понимать, что ты не можешь ему помочь. А еще хочется закричать: «Вызовите «скорую»!»

Есть ли в Елагинском врач? Хотя, даже если и есть, вряд ли он будет оказывать помощь нищему.

Гости в большинстве своем тоже предпочитать смотреть в другую сторону. Те же, кто посмелее, наблюдают за происходящим со смесью любопытства и брезгливости.

Мне становится тошно. Неужели, я такая же, как они?

Но чем я могу ему помочь? У меня нет никаких перевязочных материалов — ни ваты, ни бинта, ни какой-либо ветоши. А если я оторву кусок от длинной дорожной юбки, боюсь, Дубровину хватит удар, и это тоже будет на моей совести.

О своем даре я вспоминаю только, когда рубаха мужика уже насквозь пропитывается кровью, а опустившийся рядом с ним на колени старик качает головой и смахивает слезу со щеки.

Как я могла о нём забыть? Жалкое, пустоголовое создание, вообразившее себя потомственной целительницей! Что сказала бы про меня настоящая Вера Бельская, если бы оказалась здесь? Уж она-то, конечно, не медлила бы ни секунды.

Я бросаюсь к лежащему на земле мужику прежде, чем Настасья Павловна успевает понять, что я собираюсь сделать. Кажется, она кричит мне вслед.

Я опускаюсь на колени, рву рубаху на груди пострадавшего. Ткань поддается легко — настолько изношена одежда. Рану нахожу не сразу. Мужик уже не шевелится, но, кажется, дышит. Захар Кузьмич уже рядом со мной, пытается помочь, поддержать.

Наконец, обнаруживаю источник кровотечения, прикладываю к нему обе руки, пытаюсь сосредоточиться. Ах, да что же я за неумеха!

Я закрываю глаза. Проходит минута, две, три.

— Ему лучше, Наталья Кирилловна! — шепчет мне прямо в ухо Кузьмич.

Я смотрю на раненого. Он по-прежнему бледен, но дыхание его стало ровным.

Опираясь на руку Кузьмича, я поднимаюсь с колен. Платье испачкано кровью, и руки тоже в крови. Не удивительно, что остальные господа смотрят на меня с ужасом и осуждением. Но, честно говоря, мне наплевать.

За всей этой суетой я не замечаю, что ворота уже открыты. И только когда вижу, что гости начинают рассаживаться по каретам, понимаю, что мы можем продолжить путь.

Забираюсь в наш экипаж. Настасья Павловна и Ирина Николаевна шарахаются от меня как от прокаженной. А Арина мокрым платком оттирает кровь с моих рук.

— Мадемуазель, ваше поведение недопустимо! — сквозь зубы цедит Дубровина. — Не сомневаюсь, об этом сейчас же доложат его сиятельству, и он будет обязан отправить вас домой. После того, что произошло, ни одна барышня не захочет с вами общаться! Как вы могли прикоснуться к этому отребью? Его дурной запах чувствовался даже от кареты.

— Да уж, милочка, — как обычно, поддакивает ей Кольцова, — простите, но даже я сейчас не подам вам руки — пока вы не отмоетесь от этой грязи.

Мне всё равно, что они говорят и что думают. Я так устала и перенервничала, что у меня даже нет сил ответить. Да и что я могу им возразить? Мы всё равно никогда не сможем понять друг друга. Боюсь, если я им скажу, что через двести лет в России не останется аристократов, они мне просто не поверят.

Не знаю, доложили ли князю о происшествии, или изначально предполагалось, что гости захотят умыться с дороги, но в комнате меня ждет наполненная теплой водой большая лоханка. Я сбрасываю намокшее платье, говорю помогающей мне Арине:

— Его придется выбросить.

Она почему-то улыбается:

— Да что вы, барышня! Я его отстираю! Хотя вам его, конечно, носить не к лицу будет.

Она радуется, что получит в свое распоряжение добротное, нарядное и почти новое платье, и я тоже начинаю улыбаться.

Я всё-таки надеюсь, что князь не такой ханжа, как Дубровина, и он не отправит меня домой прямо сегодня. Возможно, вычеркнет из числа претенденток на свою руку и сердце, но позволит остаться в Елагинском хотя бы до охоты.

Нужно как можно быстрее приступить к поискам амулета. Вот только знать бы, где его искать.

После того, как мне — помытой и благоухающей французскими духами, — Арина укладывает волосы в скромную прическу, Настасья Павловна снисходит до разговора со мной.

— Любезнейшая Вера Александровна, вы должны пообещать мне, что впредь будете вести себя, как подобает благовоспитанной барышне. Свои простонародные замашки следует оставить в провинции. Я уже говорила вам, что у вас дурное воспитание, но в этом не только ваша вина, поэтому мой долг заключается в том, чтобы постараться исправить ваши вопиюще недопустимые привычки.

Я покорно киваю, и мое смирение побуждает ее сменить гнев на милость.

— Надеюсь, у меня будет возможность поговорить с его сиятельством тет-а-тет. Я постараюсь объяснить ему, что ваш поступок был вызван не намерением оскорбить здешнее общество, а исключительно вашими добротой и состраданием. Может быть, мы даже сумеем обернуть это в свою пользу. Но важно не допускать более нарушений правил приличия, ибо всякое терпение имеет предел.

— Сколько девиц были приглашены в поместье? — интересуюсь я.

Не сомневаюсь, Дубровина уже обзавелась нужной информацией.

— Одиннадцать, — сообщает она. — Но помимо барышень, участвующих в отборе, здесь будут и другие гости. Намечается большая охота. А вот после нее, как мне сказали по строжайшему секрету, в имении останутся только трое девушек. У его сиятельства будет возможность каждой из них уделить достаточно внимания, чтобы сделать правильный выбор. Возможно, все они будут представлены самому императору.

Настасья Павловна говорит об этом с восторженным придыханием.

— Ах, Верочка, как я хотела бы, чтобы вас представили ко двору! К дебютанткам сезона на балах во дворце всегда повышенное внимание. Даже если князь Елагин не удостоит вас чести стать его женой, появление в высшем свете даст вам возможность привлечь внимание других достойных женихов.

Мне кажется, или она пытается подстелить соломку?

Ближе к ужину в имение прибывает еще одна партия невест, среди которых и Софи. Кузина, едва успев умыться и переодеться, прибегает ко мне.

— Ах, Наташа, какого я страху нынче натерпелась!

Я усаживаю ее рядом с собой на диван. Честное слово, здесь, вдали от Закревки, Соня кажется мне ближе и роднее.

— В дороге что-то случилось?

Она качает головой:

— Нет, в дороге всё было благополучно. А вот на въезде в имение…

Я вздрагиваю.

— Подожди! Дай угадаю! Ворота оказались заперты?

Она несколько секунд сидит с открытым от удивления ртом.

— Да! А откуда ты знаешь? Но это-то ничего! Я бы подождала — не ахти какая важная персона. Но там одна из карет едва не задавила мужика. Он, дурак, вздумал на дороге милостыню просить. Ох, это было так страшно!

— Ему помогли? — кажется, голос у меня тоже дрожит.

Она смотрит на меня непонимающе.

— Да кто же ему там мог помочь? Там одни барышни с горничными были. А хоть бы и доктор был, неужели он стал бы мужика пользовать? Его другие мужики подхватили да унесли.

Я закусываю губу, чтобы негодование не прорвалось наружу. И злость эту вызвали отнюдь не мои соперницы по отбору.

С какой целью были задуманы эти представления? Чего добивался князь Елагин, устраивая их? Хотел проверить выдержку невест? Их умение строго соблюдать правила приличия даже в таких обстоятельствах? Если это так, то отбор я точно провалила.

Или, напротив, он хотел узнать, есть ли у нас сострадание? Нет, вряд ли. Человек, который хоть что-то знает о сострадании, не станет ради ответа на такой вопрос рисковать жизнью других людей — пусть даже это и крестьяне. Скорее, он хотел убедиться в наличии у нас способности врачевать. Но даже это не оправдывает его ни в коей мере. Если его интересуют магические умения потенциальных невест, он мог бы проверить их менее опасным способом.

Я почти физически ощущаю, как моя ненависть к нему становится еще сильней. Ах, мне бы только узнать, где он хранит амулет!