33. Правда

Князь бледен, и теперь уже руки дрожат не у меня, а у него. Антип благоразумно возвращается к экипажу и уводит Арину с собой.

Я сажусь на корточки, касаюсь ладонью волчьей головы. Не знаю, как проявляется действие этого амулета, и для каких целей он используется, но ощущения у меня возникают не самые приятные. Возможно, это потому, что из-за этого амулета погиб мой отец. Хотя, разумеется, сам волк здесь совершенно ни при чем.

Князь не наклоняется, чтобы подобрать выпавшие из шкатулки вещи. Его, похоже, не интересуют пока ни бумаги, ни золотой браслет.

— Вера Александровна, вы, кажется, не удивлены нашей находкой? — в голосе его звучит обвинение.

Я поднимаюсь и смотрю Елагину прямо в глаза.

— Да, Константин Николаевич, я была уверена, что мы найдем этот амулет в Елагинском.

— Вот как? — цедит он сквозь зубы. — Потрудитесь объяснить!

Его слова бесцеремонны, даже грубы, но я понимаю, в каком состоянии он сейчас находится.

— Хорошо, я постараюсь. Видите ли, ваше сиятельство, я знаю историю графа Закревского несколько с другой стороны. В ней тоже фигурирует амулет, но подкупили им вовсе не графа, а вашего дядю. Граф сам рассказал об этом князю Бельскому.

Я оговариваюсь, забыв назвать князя Бельского своим отцом, но Елагин не замечает этого.

Он мотает головой, прикладывает руки к вискам.

— Не понимаю, Вера Александровна! Вы хотите сказать, что предателем был мой дядя? Но если ваше обвинение основано только на словах графа Закревского, о которых вы знаете со слов вашего отца, то это недостаточно убедительные доказательства.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но всё-таки позвольте мне озвучить свою версию тех событий.

И я рассказываю ему — и про заговор, в котором участвовали трое вельмож, и про попытку подкупа графа (я всё еще не решаюсь назвать его своим отцом), и про то, что граф видел амулет как раз в доме старого князя Елагина.

— Значит, по-вашему, мой дядя обвинил графа в предательстве, чтобы отвести подозрения от себя самого?

Я киваю.

— Послушайте, ваше сиятельство. Если бы амулет действительно был у Закревского, то как бы он смог оказаться здесь, в шкатулке князя?

— Мой дядя мог найти его при обыске особняка графа, а потом поддаться искушению и скрыть его от императора. Не забывайте — он тоже был магом и понимал, какую ценность имеет эта вещица.

Я стараюсь хотя бы внешне оставаться спокойной, хотя внутри меня уже клокочет возмущение.

— Ваше право думать так, Константин Николаевич. Но вы сами однажды сказали, что знали графа Закревского как честного и благородного человека. Я понимаю, вам неприятно об этом говорить, но скажите — а был ли таковым и ваш дядя?

Он отвечает не сразу. Но отвечает то, от чего кровь начинает сильнее стучать у меня в висках.

— Нет, Вера Александровна, мой дядя не был благородным человеком. Я мог бы сказать вам неправду, но в этой истории и так уже много лжи. Я знаю о некоторых поступках дяди, которые характеризуют его не с самой лучшей стороны. Я благодарен ему за то, что он вырастил и воспитал меня, но я помню и о том, как дурно он поступил с моей матерью. Он был против брака моих родителей, и когда моя мать всё-таки вышла замуж за моего отца, он вычеркнул ее из своей жизни. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, и мать ради меня забыла о разногласиях с братом и обратилась к нему за помощью. Но дядя остался глух к ее мольбам. Мы жили в нищете, мать заболела чахоткой. Ее, быть может, можно было бы спасти, если бы у нас были деньги на лечение. Когда она умерла, дядя всё-таки забрал меня в Елагинское. Думаю, если бы у него были собственные дети, он не сделал бы этого, но ему нужен был наследник, а у меня уже тогда проявлялись некоторые магические способности.

Он так расстроен, что мне хочется приласкать его как ребенка.

— А став взрослым, вы не спрашивали дядю, почему он поступил так со своей сестрой?

— О, — усмехается Елагин, — он сам охотно рассказывал об этом. Он считал себя правым. Полагал, что мать нарушила обязательства перед семьей, растратила свой магический дар. Уверяю вас, Вера Александровна, совесть по этому поводу его не мучила. Так что я знаю — мой дядя был жестоким человеком. У него были принципы, которых он старался придерживаться неукоснительно. Но, боюсь, эти принципы были далеки от общепринятой морали. Он всегда полагал, что цель оправдывает средства.

Он всё-таки опускается на колени, поднимает шкатулку, складывает в нее и бумаги, и амулеты.

— Простите, Вера Александровна, но мне сейчас нужно многое обдумать. Давайте вернемся к этому разговору вечером. Экипаж в вашем распоряжении. Я вернусь домой пешком.

Я не спорю. Мы возвращаемся в особняк втроем. Я оборачиваюсь на повороте — князь, понурый, будто разом постаревший, медленно бредет по траве, прижимая к груди шкатулку.

— Ах, милочка, и что вам вздумалось отправиться на прогулку так рано? — встречает меня на крыльце Дубровина. — На улице еще слишком свежо.

Интересно, что она сказала бы, если бы в бричке вместе с нами вернулся и князь?

Елагин не выходит к обеду, и за столом царит уныние.

— Знаете, Верочка, — Китти обращается ко мне, но ее слышно на всю столовую, — мне кажется, его сиятельству не понравилась ни одна из невест. Иначе он давно уже сделал бы свой выбор. Не знаю, как вы, а мы уезжаем сразу же после обеда. К чему тешить себя несбыточными мечтами?

Кто-то из девиц шмыгает носом. Настасья Павловна обычно терпеть не может Киттти, но сегодня соглашается с ней:

— Думаю, так оно и есть. Мы тоже едем в Петербург. Только завтра с самого утра. Не хочу выезжать на ночь глядя. Можно было бы и сегодня уже утром выехать, да ведь вам гулять вздумалось.

Я замечаю, что ряды гостей уже поредели. Некоторые барышни уже уехали. А князь (как возмущенно шептались за столом) даже не вышел их проводить. Какая вопиющая неучтивость!

Секретарь его сиятельства, как может, пытается обелить хозяина. Ссылается на важные государственные дела, требующие внимания Елагина, на поручение самого императора. Но для барышень их личные дела куда важнее государственных.

— Я тоже отправляюсь в Петербург после обеда, — сообщает Софи, когда мы с ней выходим погулять по парку. — Побуду пару дней у княгини Артемьевой, а потом — в Закревку. Маменьке придется признать, что ее затея была ошибкой. Хотя, ты только не обижайся, Наташа, но я благодарна ей за то, что она это придумала. Я повидала столицу, познакомилась со столькими интересными людьми.

Не говорю об этом вслух, но я тоже благодарна тетушке за то, что она устроила эту аферу. Если бы не она, я бы так и сидела в Закревке, мечтая восстановить справедливость, но не предпринимая для этого ничего. А сейчас появилась надежда, что мой отец всё-таки будет реабилитирован. Представляю, как удивится Татьяна Андреевна, если узнает, что и она приложила к этому руку.

— Утром я разговаривала с графом Свиридовым, — Соня мило краснеет, — он сказал, что хотел бы продолжить наше знакомство. А я спросила, смог ли бы он повторить эти свои слова, если бы вдруг оказалось, что у меня нет ни титула, ни денег. Он удивился, но подтвердил, что повторил бы их без раздумий. Боюсь, он не представляет, о чём говорит. Мне нужно дать понять ему, что я не заинтересована в продолжении наших отношений — а иначе ему может вздуматься приехать в Закревку!

Я невольно улыбаюсь. Если он поступит именно так, его ждет неприятный сюрприз. Но объяснения не будут приятными и для нас с Соней. Так что она права.

Вечером я спускаюсь в библиотеку, рассчитывая застать там князя. И не ошибаюсь.

— Вы были правы, Вера Александровна. Как мне ни больно это говорить, но, боюсь, именно мой дядя был тем человеком, кто был подкуплен амулетом. Правда, я надеюсь, что до предательства империи дело бы всё-таки не дошло — в этой игре он преследовал совсем другие интересы.

— Какие? — уточняю я. — Хотел занять при дворе место графа Закревского?

— Да, — подтверждает Елагин, — и это тоже. Я прочитал письмо, которое было в шкатулке. Оно было адресовано именно мне. Дядя пытался объяснить, как у него оказался этот амулет. Он писал, что граф Закревский тогда уже начал терять хватку, и передача его полномочий в дядины руки шла на пользу всему государству. А от сделки со шпионом он хотел только одного — получить амулет. Он полагал, что мне, как и всякому настоящему магу, будут понятны его мотивы. И я действительно могу его понять.

— Вот как? — я неприятно поражена и не скрываю этого.

— Нет-нет, Вера Александровна, не спешите меня судить! Я всего лишь хочу сказать, что могу понять, как этот амулет мог подействовать на моего дядю. В отличие от графа Закревского, он не был сильным магом — вот, в чём была проблема. Но очень хотел им стать. А амулет давал ему такую возможность. И он не устоял.

— Но он же вынужден был скрывать его все эти годы! Он даже вам не мог его показать! И я уверена, что всё это время он боялся, что рано или поздно тайна будет раскрыта.

— Да, наверняка, — соглашается со мной Константин. — Но когда он принимал решение, вряд ли он задумывался об этом.

— Наверно, вы предпочли бы вовсе не находить этот тайник?

Я напрягаюсь, ожидая ответа. Но князь меня не разочаровывает.

— Нет, Вера Александровна, что вы! Признаюсь вам честно — в детстве я гораздо больше был привязан к графу Закревскому, нежели к моему дяде. И я рад, что правда открылась, и мое внутреннее убеждение, что Кирилл Александрович не был предателем, наконец, нашло подтверждение.

А уж как этому рада я! Мне даже кажется, что сейчас — самое время открыть Константину и другую тайну, и я почти решаюсь на это, но наш разговор тет-а-тет прерывает заглянувший в библиотеку секретарь.

— Простите, Вера Александровна, — поднимается с места Елагин, — но я вынужден откланяться. Я отбываю в Петербург. Думаю, вы понимаете, что мне необходимо поговорить с его императорским величеством. А к вам у меня будет огромная просьба — не рассказывайте пока ничего Наталье Кирилловне. Я сам хочу ей всё объяснить. Я не могу попросить прощения у ее отца, но…

— Но вы ни в чём не виноваты! — перебиваю я. — Вы не несете ответственность за поступки своего дяди. Вы были тогда ребенком!

Князь невесело улыбается:

— Надеюсь, графиня отнесется к моему рассказу так же, как и вы.

Он уезжает в Петербург этим же вечером. Мы с Настасьей Павловной покидаем Елагинское на следующее утро.