Глава 7

У психолога

Рассказ Лены — события несколько дней после разрыва.

Лена

Опустевшая после пар аудитория отражает звуки холодным эхом. Склонившись над проверкой контрольных, пытаюсь вникнуть в текст. Ручка в моей руке двигается почти автоматически, чёркая и выводя пометки на полях.

Физически я здесь, а мыслями в квартире, которую сегодня уже можно назвать своей. Два дня, после скандала я жила у родителей. А сегодня Паша написал, что забрал свои вещи и я могу возвращаться.

А я не хочу туда возвращаться. Уже представляю следы его отсутствия — пустые вешалки в шкафу, проплешина на полке в ванной, где стоял мужской гель для душа, одинокая зубная щётка в стаканчике и тотальная тишина…

Дверь отвлекает скрипом, звук уверенных шагов приближается к моему столу. Я знаю, кто это, но не поднимаю головы, не удостаивая её вниманием. Бакумова сегодня должна прийти за исправленным черновиком своей курсовой. Я исчеркала её вдоль и поперёк, пользуясь тем, что могу себе позволить, отмела почти всё, что она написала в двух последних разделах.

— Добрый день, — её голос звучит почти учтиво, но в нём чувствуется стальная проволока.

Наконец, поднимаю глаза.

— Добрый. Присаживайся.

Она садится на парту, приставленную к преподавательскому столу. Мой пульс пускается в галоп, но я ни единым мускулом не даю этого понять.

— Я за черновиком, — смотрит она прямо в глаза.

Уверенности этой девушке не занимать, наглости, в общем-то тоже.

Он лежит на углу стола, тянусь и подаю ей, не комментируя. Яна открывает работу, листает, и на лице читается сарказм.

— То есть, всё неправильно? — вскидывает на меня взгляд.

Тёмные волосы идеальной волной спадают на плечи. Пытаюсь отыскать в ней хотя бы тень стыда, неловкости, понимания ситуации. Не нахожу. Лишь деловой интерес и налёт дерзкого вызова.

— Хромает методология. Ты смешала качественный и количественный анализ без должного обоснования перехода. Выборки не репрезентативны, выводы опережают факты. Стилистика вызывает вопросы — местами избыток канцеляризмов, где-то наоборот, неуместный разговорный тон. Необходимо углубить анализ и переписать третий и четвёртый разделы.

Она улыбается.

— Елена Сергеевна, до этого вам всё нравилось, и в первых разделах были только небольшие правки.

— А в последних будут большие, — стараюсь звучать спокойно.

— Мм, и по итогу работу мою запорете? И на экзамене отыграетесь?

Волной возмущения кроет нереально.

Оттого, что ей плевать, что она разрушила чужой брак. Наш крах для неё просто эпизод, она переживает за свои оценки, за сессию, её интересует её завтрашний день. А моя сломанная жизнь пройдет для неё фоном.

Я медленно откидываюсь на спинку стула, складываю ногу на ногу. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел, но голос звучит ровно, не выдавая признаков раздражения.

— Бакумова, давай сразу расставим точки над «i». Мы с тобой не в сериале, а в университете. Я твой научный руководитель. А твоя курсовая требует серьёзной доработки. Это объективный факт. Всё остальное — твои домыслы и твои личные проблемы, которые мне не интересны.

— Я просто думала, мы взрослые люди и сможем… обсудить всё в нормальном формате…

Не выдерживаю, взрываюсь.

— Обсудить что⁈ Почему ты спала с моим мужем? Или через сколько нас официально разведут? Он уже свободен, забирай.

— Может, стоит задуматься, почему он ушёл на сторону и поискать в себе, а не обвинять других?

Обалдеть! Я и не предполагала, что она такая наглая.

— О чем мне нужно задуматься, я без твоих советов разберусь. Ты о браке знаешь ровно столько, сколько тебе рассказали тупые блогерши в соцсетях, ты мне тут не собеседник. И напоминаю, мы в университете, и этот вопрос не входит в программу курса «Методология социологических исследований». Поэтому, забирай свою работу и иди исправляй. А о твоём новом мужике расскажешь подружкам, мне не интересны ни ты, не он. Желаю счастья.

С каждым словом мой тон становился всё жёстче, и последние фразы превратилась в ядовитый плевок. Но я не могла обуздать свою злость…

Закончив рассказ, я притихла, подавленная и опустошённая… В кабинете Вадима повисла тишина.

— Что вам ответила Яна? — спрашивает он, когда понимает, что я готова продолжить.

— Молча поднялась, взяла работу и вышла. Пока на мои лекции не появлялась. А в следующее посещение университета меня вызвал заведующий кафедры. Спрашивал, нет ли у меня конфликта со студенткой Бакумовой. Она приходила к нему с просьбой поменять ей научного руководителя. Но причин назвать так и смогла, поэтому ей не пошли навстречу, сказали, что такое практикуется только в форс-мажорных обстоятельствах.

— А что вы чувствовали тогда, после её ухода? Опишите свои ощущения.

— Пока ехала домой — злость, беспомощность. Придя домой, расплакалась, ощутила пустоту, одиночество и невыносимую боль. А позже, на следующий день мне стало стыдно.

— Почему?

— Потому, что позволила этому случиться. Я опустилась до того, чтобы использовать свою преподавательскую возможность, укусить её. И сделала это под маской объективности. Я всегда гордилась тем, что отделяю личное от профессионального, а тут не смогла. Да, я сделала всё методично и формально, но внутри… внутри я мстила. От этого было противно.

Мужчина что-то записывает в свой блокнот, а потом поднимает на меня карие глаза.

— А мстить по-вашему плохо?

Задумываюсь на секунду.

— Скорее низко.

— А что в данном случае было бы высоконравственно? Похвалить за работу, промолчать? Проглотить её поступок с высоко поднятой головой?

Смотрю на него сначала в недоумении, а следом начинаю понимать посыл.

— Как вам кажется, что подумала бы о вас ваша студентка, если бы вы не показали ей её место?

— Что я лохушка и размазня.

— Именно. Границы держатся на реакции. Нас учили быть выше плохих поступков и выпадов людей, которые встречаются на пути. Учили, что пройти мимо с достоинством — это сила. А потом эти сильные люди ломаются под грузом накопившихся обид и невысказанной боли. Пока ты продолжаешь улыбаться человеку, который тебя принижает — ты подтверждаешь его право это делать. Пока ты терпишь ради репутации или комфорта, ты создаёшь пространство, где наглость расцветает. Никто не останавливается сам, все идут ровно настолько далеко, насколько ты позволяешь.

— То есть, вы считаете это нормальным? — открываю для себя что моё восприятие мира переворачивается на сто восемьдесят градусов.

— Любая человеческая эмоция — это нормально. Вы прожили её с достоинством, за что вешаете на себя вину? За чувства? За боль, за ненависть? Вам же не стыдно, что вы чувствуете разочарование?

— Нет.

— Ненависть — это одно из спектра человеческих чувств. Его нужно прожить и выплеснуть. Вопрос лишь в том, как вы это сделаете.

Киваю. Пытаюсь переварить.

— То есть, я не дала выйти наружу всей моей боли и заблокировала её в себе. А теперь она меня же и душит.

— Да, Елена. И это тоже. Но есть много чего ещё. Только это мы обсудим в следующий раз. Для первой сессии вам достаточно.

* * *

Лена

Доехав до поворота к своему ЖК, держу путь мимо. Дальше на съезд и поднимаюсь на виадук. У меня сегодня ещё маникюр у Кати, не очень хочется сейчас общаться с ней, знаю же о чем будет беседа, но, как мастер она меня устраивает, плюс всегда по-родственному подстраивается под мой график. Вот и сейчас задержалась в салоне до семи, потому что я приеду.

В салоне пару посетителей, парикмахер Аня громко болтают с клиенткой за ширмой, лёгкая музыка сменяется по мере переключения клипов на экране подвешенной в углу плазмы.

Катя сидит за своим столиком у окна, склонившись над чьей-то рукой. Увидев меня, кивает подбородком в сторону свободного кресла напротив.

— Привет, заходи, уже заканчиваем.

Сбрасываю пальто, вешаю на крючок и устраиваюсь на диванчик, листая журнал. Катя то и дело кидает на меня взгляды.

— Готово, Татьяна Васильевна, запишемся на следующий раз?

— Спасибо, Катюша, я позвоню, пока не знаю график работы.

— Хорошо, всего доброго, — улыбается, провожая довольную женщину взглядом, пока та уходит. Затем протирает стол антисептиком.

— Садись, красавица. Что будем делать?

— Длину чуть убери, и пусть будет что-то нейтральное — френч, молочный, на твой вкус. — говорю, протягивая руки.

Она поднимает бровь, беря мою ладонь и приступая к удалению старого покрытия.

— На мой вкус я бы красным зафигачила.

— Не хочу.

Кивает понимающе, предлагает кофе. Администратор с ресепшена приносит мне капучино в чашке на блюдечке и конфетку.

Катя работает уверенно. Спиртовой запах салфеток, которыми обрабатывает поочерёдно каждую ногтевую пластину, смешивается с ароматом кофе.

— Ты как? — понижает голос, глядя многозначительно.

— Потихоньку.

Вот с кем, а с ней точно не хочу изливать душу.

Катя из тех, кто и поможет в трудную минуту, и поймёт вроде, но завтра же промоет тебе кости за глаза, у неё для всех есть своя правда.

Ей тридцать, и надежды, что она изменится или помудреет никакой. Просто ей некоторые гены передались от свекрови, а гены пальцем не сотрёшь. Паша, конечно, любит её, младшая, единственная. Порой не видит изъянов, которые на поверхности. А может и видит, но у него нет привычки обсуждать людей вообще, а сестру тем более.

— У нас клиенты на мамину квартиру появились, — делится новостями. — Знакомые, даже не ожидала, что так вовремя подкатятся. Им ипотеку одобрили, ждём теперь пока можно будет вступить в наследство. С Пашей договаривались, что он всё сделает сам, чтобы я не летела в Новосибирск, и деньги мне карту кинет, а теперь я запереживала.

— Почему?

— Ну, у него теперь у самого жилья нет. Наложит эта Яна лапу на его половину денег, и плакала моя квартира.

А, вот оно что. Катя с мужем и сыном первоклассником живут в маленькой двушке. Когда свекровь написала завещание на двоих, Катя возмутилась. Она в последний год, когда мать стала сильно болеть, забрала её к себе в Москву, малому Даньке пришлось спать с ними, уроки делал на кухне, вообщем, куча неудобств. У нас Тамара Васильевна жить отказывалась и квартиру продать при жизни не позволила.

Паша сразу сказал сестре, что ему не нужно это наследство, что потом продадут и он отдаст ей свою долю. Катя с Русланом даже присмотрели уже себе новое жилье, чтобы продать свою двушку и купить, наконец, нормальную квартиру. А тут незадача.

— Я не верю, что Паша пообещав, не выполнит. Когда такое было? — говорю с полной уверенностью в своих словах, но она кривит губы в сомнениях.

— А кто когда думал, что он с твоей студенткой загуляет? — рубит по больному. — откуда я знаю, что она там ему по ночам шепчет. Ой… прости…

Смотрит расстроено, но я уже давно привыкла к её беспардонному такту.

— Из песни слов не выбросишь… — говорю безотрадно. — Кать, не верю, что Паше можно нашептать настолько, чтобы он тебя оставил без жилья.

— Дай Бог, чтобы было так. Я хотела с ним поговорить, он приходил к нам вчера, они с Русиком чай пили, а когда я попала домой, уже уходил, почти в дверях разминулись. Так, пару слов и убежал. Голос такой простуженный, охрипший…

— Катя, мне это зачем? — смотрю с претензией. И так всю душу у психолога оставила, она мне еще подливает.

— Я тебя, конечно по-женски понимаю, Лен, — говорит она виновато. — Но мне его чет жалко стало. Такой он… пришибленный. Как будто говорит с тобой, а сам где-то далеко. Может, поспешила ты с разводом?

— Кать, я не планирую с ним мириться, у нас всё кончено. Для чего нам этот штамп в паспорте? И почему тебе его жалко? У него всё хорошо, бизнес, друзья, молодая любовница. Может, женой скоро станет.

— Да она ему нужна только для… — кривит губы Катя. — Сама понимаешь.

— Да, ладно, — выкидываю с сарказмом.

— Руслан ему прямо вопрос задал. Он ему прямо ответил.

— Ну, сам выбрал такую жизнь, пусть наслаждается.

Катя неприязненно зыркает, но не отвечает. Наносит гель.

— Всю руку в лампу, — инструктирует по привычке.

А я в который раз вспоминаю случайно услышанный их с Пашей и свекровью разговор. У Свекрови был День рождения, Паша, после работы, поехал раньше поздравить, а у меня в тот день была встреча с заказчиком, и пришлось ехать отдельно.

* * *

Руслан курил на коридоре перед лифтом, поприветствовав его, я прошла в квартиру. Дверь была открыта и звонить в звонок не пришлось, поэтому они не ожидали, что я услышу.

— Мам, заканчивай уже эту песню, слышал. Хоть в праздник давай о приятном.

— Паш, ну мама же добра тебе желает, — вклинивается Катя.

— Спасибо за ваше добро, но я как-нибудь сам разберусь в своей семье, — слышу недовольный тон мужа.

Разувшись и сняв пальто, так и замираю в тесной прихожей с букетом в руках.

— А кто тебе ещё скажет? — напрягает свекровь. — Уже ведь не мальчик, тебе тридцать пять, сынок. А что у тебя есть? Квартира, машина и Лена? Кто воды то на старость подаст? Вечно она у тебя на работе, вся в делах, а дома что?

— А что дома? — уже злится он. — Чисто, наварено, уютно. Что не так?

— И для чего это всё, если она рожать не хочет? Может, твоя Лена до сорока будет карьеру строить, ей и так хорошо, ни забот, ни хлопот.

— Так всё! — гремит Одинцов. — Ещё одно слово и будете праздновать без меня.

— Паш, ну че ты завёлся? — возмущается Катя. — Я тоже считаю, что можно родить, а потом вернуться к карьере. Тебе самому что, детей не хочется?

— Катя! И ты, мам, в последний раз говорю — не лезьте в мою семью, отстаньте от Лены! Иначе, я пересмотрю наши отношения, не шучу!

— Нет, чтоб с Леной пересмотреть… — бубнит недовольно свекровь, но уже себе под нос, — не рискуя высказываться.

Сжимаю в руке стебли букета, сердце пронизывает сокрушающей обидой.

Но я засунув свои чувства подальше, выдыхаю и захожу в гостиную.

— Добрый вечер.

— Ой, привет, — сконфуженно смотрит Катя, не понимая, успела ли я что-то услышать. Глаза бегают то на Павла, то на меня.

— Здравствуй, Лена, — не меняясь в лице, говорит свекровь.

— Привет, — кидает Паша, он видит по моему выражению, что я в курсе разговора. Ему неудобно за родственников, челюсти ходят ходуном от злости.

— С Днём рождения, Тамара Васильевна, — вручаю ей цветы.

— Спасибо! Катенька, поставишь в вазу? — отдаёт их. — Сынок разлей вина, — как ни в чём не бывало.

Руслан заходи в комнату.

— О, я вовремя? — лыбится, увидев бутылку вина в руке у Павла.

Мы садимся за стол, он рассказывает какой-то дурацкий анекдот, над которым смеётся только Катя. А дальше семейный праздник приобретает черты тёплого, семейного ужина. Данька прибегает с улицы,с красными от холода щеками, рассказывает, как играли в футбол и сколько мячей он закатил в ворота. Бабушка гладит его по голове, целует в щёку.

Да, они все любят друг друга, не отнять. Руслана Тамара Васильевна не жалует, но ему всё равно. И только я воспринимаю всегда всё близко к сердцу. И очень неприятно было услышать наезд от Кати.

Они ничего не знают. Не знают о бесконечных походах по врачам, о горстях таблеток, о графиках, которые порой превращают близость в банальный, механический акт, о надеждах и постоянных разочарованием с приходом очередных месячных. Их никто не посвящал в наши проблемы, тем не менее, это не даёт им права тыкать в меня моей же болью. Они осуждают меня за то, в чём я не виновата, и от этого ещё обиднее. А скажи им правду, ещё большая грязь польётся, особенно от свекрови.

Паша кладёт мне на плечо руку. Тяжёлую, тёплую. Жест поддержки и молчаливого извинения. Но даже его тепло не в состоянии расслабить. Потому что в его защите я слышала лишь гнев на них. А в его молчании — тот самый неозвученный вопрос, от которого у меня сжимается всё внутри.

А что, если и правда я никогда не смогу подарить ему ребёнка? Да, он может защитить нас от их нападок, но кто защитит меня от этого болезненного, всепроникающего ощущения собственной неполноценности, которое они так мастерски сегодня вбили ещё глубже?

В такси, по дороге домой, не говорим на эту тему. Чужой человек рядом, и тема болезненная, никто не рискует затронуть. А переступив порог квартиры, не выдерживаю.

Он помогает снять пальто, раздевается сам.

— Паш… Я всё слышала, — смотрю на него с пониманием, ему стыдно, а меня гложет так и заглушенная обида.

— Я понял. Не обращай внимания, смысл их воспринимать всерьёз.

— Они твоя семья. И хочется тебе или нет, но постоянные атаки влияют на тебя, я же вижу.

— Зай, — он тянет на себя, сгребая в объятия, — не придумывай. Мы ведь с тобой знаем в чём причина.

— В том то и дело, что не знаем. Никто не знает, и я безумно от этого устала, — обнимаю его, прижимаюсь лбом к его груди. Здесь, в его объятиях, ещё можно найти иллюзию безопасности.

— Всё будет хорошо, у нас обязательно получится, веришь мне? — Поднимает пальцем мой подбородок.

Киваю, глаза наполняются слезами.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, мой Зайчик солнечный, — нежно мажет по губам, а потом захватывает их глубоким поцелуем…

— Лен! — зовёт Катя.

Выплываю из воспоминаний, обнаружив, что мы уже закончики. — Ты вообще здесь? Масло на кутикулу накладывать?

— Нет, хватит крема для рук, — окончательно возвращаюсь в реальность.

— Угу, держи, — подносит баночку и нажимает на дозатор.

Растираю по рукам густую, пахнущую миндалём субстанцию. Поднимаюсь со стула.

— Спасибо, красиво получилось.

— Да не за что. Звони. И заходи хоть иногда, не чужие всё-таки. Данил о тебе вон вчера спрашивал.

— Как-нибудь забегу. Привет мужикам своим передавай.

— Угу, пока.

— Пока.

Расплачиваюсь на ресепшене и выхожу. Холодный ветер бьёт в лицо, погода сегодня неприятная.

Пойду ли к ним? Да, наверное. Данька всегда меня ждёт, мы с ним находим о чём поболтать, я помню его ещё мелким, иногда приходила к ним, гуляла с коляской, мечтала, что скоро буду вот так же гулять со своим малышом. Да и Катя — не злобная, просто воспитание Тамары Васильевны впиталось местами, не вытравить.

И понимаю, что она хочет для нас всех счастливого конца. Только в сугубо своём понимании. Чтобы брат вернулся к умной жене. Чтобы у неё самой была большая квартира. Чтобы всё было, как раньше, только лучше. Она переживает за всех искренне, но её переживания тактильно осязаемые, сдобренные страхом за своё благополучие. Она посочувствует, приютит, накормит. И тут же, за чашкой чая выдаст тебе что-нибудь в лоб, посчитает каждую копейку и поставит на всех свой, не всегда лестный диагноз. Такая уж она родственная любовь. С душком житейской прагматичности и уколами правды-матки, порой в самое больное место.

Но родственников не выбирают. И отчего-то горькой ухмылкой подёргивается лицо, когда осознаю, что они мне уже никто… а я всё по старинке считаю их родственниками. Привычка — самая постоянная в мире вещь.